Песня старая, звон коклюшек, –
Отвернуться ли, заглядеться?
Привкус вишен, голос приглушенный,
Запах специй –
Кардамона, корицы, –
Отзвуки прежней были,
Куличей, сладкой пасхи, ладана,
Тёплой пыли...
Вязь визгливых фальцетов –
Старушечьих колокольцев,
Память синей стеклянной вазочки
И околиц,
Околотков, кустов, окраин –
Знанье смысла, молчанье сердца, –
Гулким отзвуком выси купольной
Нецерковного детства...

24 марта 1998


Большая пёстрая птица
Клюёт во дворе мою вишню,
Сбивает спелую наземь,
Пятнает красным дорогу.

Смотрит в окно нахально,
Смеётся визгливо и резко,
Сытым, тяжёлым телом
Сгибает тонкие ветки...

Не стану ягоды трогать,
Варить компот и варенье,
Чтоб злая пёстрая птица
Покинуть меня не хотела

12 августа 1998


Выверну всё от трусов до пальто наизнанку,
Было бы можно – изнанкой надела бы кожу,
Буду с улыбкой с кровати вставать спозаранку,
День ото дня становясь всё милей и моложе.

И, посияв безмятежностью детского взгляда,
Стану кормить голубей в облетающем сквере,
Зная, что плакать по листьям упавшим не надо,
Каждый получит согласно затраченной вере –

Щедрого счастья большую ржаную краюшку
И котелок с чечевичной похлёбкой пахучей,
Новую нору и шубку, и новую душу,
И разрешение сызнова жить, только лучше...

20 октября 1998


Пейзаж отчётливо зимеет и обрастает пухом нежным,
И лапкой кроличьей счастливой запечатляется на стёклах...
Когда линяет время года, плешь маскируя мишурою,
Так хочется фальшивкам верить, как в детстве верила факиру,
Который доставал из шляпы цветы и ленты в хлопьях пыли,
И блёстки пёстрые летели с трико распиленной девицы.
Я так ждала, как ждут конфеты от пришлой тётеньки в прихожей,
Когда же кролик? Где же кролик? Ему темно в цилиндре чёрном!
А пух зимы растёт всё гуще, сменяется волнистой шерстью,
И шевелит прозрачным ухом, и глазом розовым моргает...
А я смотрю не отрываясь, и чуда жду, совсем как прежде,
И всё твержу: ну где же кролик, мой белый кролик из цилиндра?!

13 ноября 1998


Там, выше по реке, Бог сочинил стихи
и чинит карандаш – запечатлеть.

Он чинит карандаш, и стружки
плывут, кружатся, вниз, по перекатам.

Они плывут, кружа, по бурунам,
ныряя и взмывая, словно чайки.

Как чайки белые, и тополиный пух,
и этот стих в ночных водоворотах.

Стих белый и прозрачный, как вода –
вниз по реке, вверх по реке, без остановки...

5 января 1999


Поминки

А на сороковины
Тучи пришли лавиной,
Грянул ужасный гром,
И ливануло.
Потом...
Дождик кивал головой сокрушённо, фонтанчики пыли взбивая,
И старушонки с зонтами спешили к остановке трамвая,
Цветочницы над цветами бумажными растопырились как наседки,
Могильщики, прихватив бутылки, побежали к беседке...
А дождь всё топтался беспомощно меж оград и аллей,
И кого-то навзрыд оплакивал, а кого-то по-бабьи жалел,
Ещё немного повсхлипывал, и ушёл, сотворив тишину.
Вот и всё. Вот так и оставили бабу Маню одну.
А ей уже сорок дней
Дела нет до дождей...

28 мая 1999


Велорикша, водовозка, две канистры –
Вниз под горку путь недальний по щебёнке,
Там, в лощинке добрый ключик – две канистры
На поливку, на готовку, на ребёнка...

Что такое две канистры – надо б двадцать,
Путь неблизкий вверх на горку по щебёнке.
Бьёт родник, звенит комар и жарит солнце –
На готовку, на поливку, на ребёнка.

Отощала, водовозная лошадка,
Выпирают будто крылышки ключицы.
Вниз под горку, вверх на горку, и обратно
Две канистры – нету времени напиться...

20 июня 1999


Как хищно целятся голодные вороны
к навозным кучам на раскисшей бровке,
и снег плывёт, и не дойти к конторе.
А фонари маячат сквозь туман
как будто вешки...
Вешки... Так, по вешкам,
я помню, мать ходила через поле
с бидоном молока на первый поезд –
ещё до света. А по сторонам
вставали сонно тополя
и контур семафора однорукий,
да у оврага – жёсткой вербы щётка,
уже готовая взорваться белым...
А за туманом всё кричит, кричит,
бросает искры старый паровозик –
тот самый, предрассветный. Или, может,
заржал на поле шалый жеребёнок,
надрывно, истово, призывно, с переливом?
И налетают хищные вороны,
и снег плывёт, и не дойти...

2 марта 2000


Сапоги со скрипом

У амбара на припёке
Парни покурить собрались,
Покурить, побалагурить:
«Что, слыхали вы, как Эльсе
После валенок унылых
Сапоги свои надела,
Сапоги свои со скрипом?

Эльсе, эй! Иди скорее!
Как ты вырядилась, Эльсе!
Видно, будут нынче танцы.
Говори-ка, с кем ты пляшешь?
Если выбрать ты не сможешь,
Мы сейчас на пальцах бросим,
Чей черёд скрипеть сегодня?!»

«Больно надо ваши танцы
Под занудную гармошку –
Есть дела и поважнее!
Жеребец мой застоялся,
Равных нет ему в деревне,
Равных нет ему, поверьте,
Ингри, рыжему как Солнце!

Застоялся, затомился –
Как помчимся по дороге,
По проталинам весёлым!
Захотите – поседлайте
Своих серых да чубарых –
Хоть на поцелуй поспорю,
В пыль ему не попадёте!

А что сапоги со скрипом –
Так душа поёт, а не дал
Бог мне голоса и слуха.
За меня пускай расскажут
Сапоги о первоцветах,
И о солнце над дорогой
Пусть поют на всю округу!»

У амбара на припёке
Парни курят да смеются:
«Эльсе скачет на прогулку,
Скрип стоит по всей вселенной!
Видно, впрямь весна настала –
Уж мы праздника заждались,
Праздника сапог со скрипом!»

22 апреля 2000


Горбится улица,
острые плечи вскинув,
грязная пена закручена
в воронки вдоль мостовой,
с крыши нависшей мрачные
капли-самоубийцы
так безоглядно, истово
прыгают вниз головой.

Дождь расстояния комкает,
корёжит контур пространства,
и можно доплыть до Бога,
коль в небе грести уметь,
если силёнок хватит
вытянуть против теченья,
то за ближайшей тучей
внезапно проступит твердь.

Она хрупка и прозрачна,
за ней, как в стекле витринном,
сидит озябший художник
в промокшем дождевике,
и чертит пёрышком тонким
горбатую улицу нашу,
и меня, смотрящую в небо,
с зонтом в холодной руке.

3 мая 2000


Лоскутное одеяло

Память тела глубже, чем просто память. Этому подтвержденье –
Сон на стылой, промозглой даче, к животу подобрав колени.

Это общий закон природы – спать свернувшись, как зверь в берлоге,
Пряча голову от событий – так зародыши спят в утробе.

Спи, глаза закрывай, а впрочем, даже если они открыты –
Созерцай одеяльный лоскут, это способ не быть забытым.

Пришивая жизнь по кусочку, собирать лоскутки былого,
Так поэму пишут по строчке, так ложится Писания слово.

Твёрдо вкалывая иголку, жар столетия, дни и миги,
Разложу на своей кровати и прочту, как читают книги.

Для потомков сгодится символ, и историку нужно мало,
Если хочешь попасть в эпоху – шей лоскутное одеяло...

22 мая 2000


Заклинатель мельниц

Мельницы-мельницы, птицы домашние,
Небу не нынче свалиться,
Хоть видно в прореху нутро его страшное,
Тёплое льётся на лица –
Не бойтесь, не надо биться!
Мельницы, дурочки, поле пустое
Утром увидеть не дайте,
Мельницы-мельницы, птицы безумные,
Осень не скоро, не улетайте!

25 июня 2000


А яблони растут, и белый свет
Измерен в яблоках. Мне было восемь лет,
И урожайный год – ты помнишь,
Как звали всю родню на помощь,
Варили, парили, повидла полон дом?
В его съедобность верилось с трудом…

И год – забыла номер – налитой
Антоновкой заполнен, золотой!
Те яблоки светились, как Луна…
А церковь к празднику нарядно убрана,
И гул ликующий, слетая с высоты,
Благословляет спелые плоды.

Слезами прежних яблок не спасу,
Но вместо ёлки – яблоню несу,
Смотреть, налив шампанское, сквозь снег,
Как яблоком спадает спелый век…

10 июля 2000


Краткий курс

Наш дворник строил во дворе навес убогий
и нёс соломенный матрас, чтоб жарким летом
там ночевать со всем своим большим семейством.
Старик-татарин приходил, визжал точилом,
кричал: «Кому лудить-паять да ножик править?»
Чапаев плыл через Урал, а пацанята
по десять раз ходили ждать, чтоб всё же выплыл.
Гремел трамвай, трубил оркестр, по Маросейке
летели новые авто с большим начальством.
Стаханов снова лез в забой, кайло звенело,
и каждый нынешний герой на пьедестале
не удивлялся «воронку» ночной порою.
Читали «Правду», «Краткий курс» учили рьяно,
«Лудить-паять!» Несли, несли свои кастрюли,
но понимание пришло: конечно можно,
да, можно, можно всё спаять. Нельзя поправить!

26 августа 2000


А осень, сумрачная матушка, платок по брови,
Шурша листвою в ноги склонится зиме-свекрови.
Теперь ходить промёрзшей гатью к ларьку за хлебом
Меж индевеющими соснами и хмурым небом,
И печь топить, чтоб дым колечками, мол – жив, курилка,
Перебирать картошку в подполе, да гнать горилку…
Но цепь следов на поле зябнущем метель заносит.
Кормлю синицу. Говорят, они весну приносят.

3 октября 2001


Табор

Какая боль в тебе поёт: эгей, ромале!
И в крике рот, и руки влёт – в чумном угаре.
Сквозь детский визг и женский вой – подходит дальний,
Когда закружит навсегда сквозняк вокзальный
Из грязных юбок фейерверк… Какая сила
Вот этак – навзничь и навзрыд заголосила?
И вдаль, навылет, сквозь года, больным и старым…
Крути, гитарный перебор! Бери задаром!
Хватай, кидай! Мешки, узлы, и круг разомкнут…
Ботинок стёртых сбитый степ – за горизонтом.

13 октября 2001


Там Пенелопа стирает холсты над рекою,
Красные руки её поднимаются мерно,
Время пришло, и окончился траур по Ною.
Впрочем, он звался тогда Одиссеем, наверно.

Звался он мужем, и сделал ей ложе и сына,
Поле засеял, построил корабль быстроходный,
И обещал: «Я вернусь. Заалеет рябина,
Жди – я с богатой добычей приду из похода!»

А Пенелопа – обрюзгшая, старая баба,
Ходит на берег тяжёлой утиной походкой.
Меч заострил, приоделся получше, и – баста!
Может, вернётся с какой-то случайною лодкой?

Может, вернётся? И тонкие простыни стелет.
Может, вернётся? И, в тусклое зеркало глядя,
Пряди седые взобьёт, густо щёки набелит…
Если вернётся – в каком его встретить наряде?

22 октября 2001


Там змей парит над лугом кочковатым,
И дед идёт с козой и хворостиной,
Бельё в реке полощет баба Зина,
А голуби – взлетают выше змея,
И я свищу в два пальца – я умею.

Там дядя Коля весело и с матом
Нам строит дом, и ловко стружки вьёт,
Из толстой стопки лихо водку пьёт,
А я учусь держать рубанок прямо,
И надо мной подшучивает мама.

Наш дом встаёт просторным и крылатым,
Калёным жаром пышут обе печки,
А в Новый Год пишу, и жгу на свечке
Желанье: чтоб я маленькой осталась,
Чтоб ничего на свете не менялось.

Чтоб вмёрзло время в стрелки циферблата,
И смерть дорогу в этот дом забыла,
А мама с папой молодыми были
Навеки. Чтобы жизнь пошла по кругу –
От луга к речке, и от речки к лугу…

4 января 2002


Бабушка, горлинка,
лето сиреневело,
пальцы торопятся – ловко, умело.
Вытянет нитку серый клубочек…
«Бабушка, что это?»
«Будет тебе платочек».

Кресла старинного твёрдая спинка,
певчие половицы,
лёгкие, острые, звонкие спицы.
«Бабушка, что, не спится?»
Петельки, путанки, ровных рядочков строчки.
«Будут тебе носочки».

В платье неношеном, в новом платочке белом…
Ниточка порвана.
Холодно, холодно
ветхое тело,
руки твои
тихо лежат без дела.

Бабушка, горлинка,
Спицы, букет, клубочек,
тихо на холмик твой положу.
«Бабушка, милая, что ты там делаешь?»
«Богу служу.
Внученьке шапочку я вяжу».

4 февраля 2002


Дедушка был печник.
Никнет трава, и снова
Вальс начинай, кружи,
Жимолость и рябина.
Нам ли считать года?
Даже смешно...
Но словно
Ветер летит с полей,
Красный, как наша глина.

Красный, крутой кирпич,
Чистой побелки стенка,
Карандашом веди
Детству границы роста.
Там, на портрете – дед
С давней своей усмешкой –
Как будет печка греть
Смотрит светло и просто.

Просто – наш дом плывёт,
Век на плаву отмерив.
Выгляну из окна
На переломе лета –
Там, в синеве, свистит
Глиняных птичек стая,
Предки глядят в глаза
Зорко, как птицы с веток...

8 марта 2002


Ветрено, но не ветер вплетёт года
в гриву ковыльную –
письма из Костромы:
«Здесь всё по-прежнему.
Ранние холода.
Ветрено, в окна дует и ждём зимы».

Мыслимо ли – затем календарь листать,
чтобы узнать,
какой сезон впереди?
Чтобы в конверт заклеить:
«Пора кричать:
Здравствуй, весна! Как стучится она в груди!»

Вновь заводить шарманку: «Ломался лёд.
Свист пароходный,
и чаячий крик с кормы...»
И календарь листать,
и выть на восход.
Ветрено, холодно. Письма из Костромы...

3 марта 2002


Как мама ходила, согнувшись,
С утра и до ночи с лопатой,
Выкапывала незабудки,
Драла одуванчик упорный,
Со снытью настырной боролась.
А я всё кричала: «Не надо!
Не надо, не надо! Не трогай,
Прекрасны для глаз сочетанья –
Лиловый, зелёный и жёлтый!»

Сижу на высоком крылечке
Над хаосом и запустеньем,
Над этим ковром разноцветным,
Разросшимся вольно и дико,
И думаю: «Верно, всё верно –
Права была мама. Вульгарны,
Несносны и злы сочетанья –
Лиловый, зелёный и жёлтый».

8 мая 2002


                             Памяти Н.В.Сухова

Голову закидывала в облака,
Пальчиком показывала: посмотри!
Дядя Коля, милый, что это там?
Бабочка ли, птица, клочок зари?

И, прищурясь, вглядывалась до слёз,
Провожала взглядом за небосвод...
Он не поднимал от работы глаз:
«Это – чепуховина, самолёт.

Это твому батьке орлом летать,
Мы с тобой наземные короли!
Молотком по гвоздику – крыши скат,
Печка по кирпичику – «пуп земли»...

Я ему не верила: «Ерунда!»
Думала, что всё-то мне по плечу.
И тянулась выше, ждала, когда
Вырасту и на небо улечу.

Все растём, все старимся – что терять?
Корни – в землю, проще-то говори...
Вот теперь – и вправду – учись летать,
Над землёй распахнутой воспари!

Я стою над ямою чуть дыша,
Голову закидываю в небосвод,
И спросить-то некого: там душа,
Или – чепуховина, самолёт?

21 мая 2002


Лучник натягивает тетиву,
Делает резкий взмах,
И трескается улыбка
На тонких его губах.
Он троеперстным сложением
Пальцев бросает в полёт
Звонкую стрелку, которая
Словно свирель поёт...

Тебе становится странно
И больно слегка, а потом –
Ты говоришь комплименты,
Носишь цветы, и в дом
Вводишь совсем чужую,
Юную, и чуть-чуть
Ты перед ней робеешь,
Но вместе пускаясь в путь,

Привыкать начинаешь к телу,
К подушкам и тишине,
К пелёнкам и распашонкам,
А вечерами, не
Слушая и не слыша
Музыки высших сфер,
Читаешь газету, а в форточке
Воздух безвкусен и сер,

И у окна фарфоровый
Лучник с натянутой тетивой
Целит в погасшую лампочку
Над твоей головой.

30 июня 2002


А выше – стоят два ясеня,
А выше – парят два коршуна,
А выше – плывут два облака,
А выше – сидят два ангела…
Но что мне теперь до ангелов,
И что мне, скажи, до коршунов,
И что мне, представь, до облака?
Быть может, в тени, у ясеней,
Одно нам осталось, милый мой:
Моя рука под твоей головой,
Твоя рука – под моей головой…
А выше – плывут два облака,
А выше – парят два коршуна,
А выше – летят два ясеня…
А ангелов я не видела.

13 июля 2003


Любить героя

Здравствуй, милый друг, привет, калимера^*).
Если есть Геракл, значит есть и химера,
Если есть война далеко от дома,
Значит ты в ней участвуешь, аксиома.

На любой батальной картине в раме
Вижу твой портрет на переднем плане,
Ибо ты не ведаешь пораженья,
Ты всегда законный король сраженья.

Греки турок бьют, или турок грека,
Ты стреляешь, как в тире, и так от века
Повелось, поскольку процесс убиванья –
Главный смысл геройского существованья.

Ты ко мне приходишь в крови и пыли,
Вспоминаешь, с кем дрался, с кем после пили,
А я – жарю мясо и бью посуду,
И молюсь, чтобы ты уезжал отсюда.

Что в доспехах, что без – ты же весь из стали,
Сам себе памятник на пьедестале.
А я – не фанатик походов строем,
А я не умею любить героя!

Лучше буду ждать в тоске и печали,
Когда же войны тебя измочалят.
Вот вернёшься старый, больной, калека,
Но зато похожий на человека...

23 сентября 2003


Шёл поезд мимо острова,
Острова вишнёвого,
А поезд был маленький,
А насыпь была высокая…

Высокая-превысокая,
За речкою, за протокою,
За жёлтою за осокою.

А ты за вишней потянешься,
Да на поезд оглянешься –
Там рельсы блестят красивые,
Люди едут счастливые,
Эх, счастливые, едут в белый свет…
А у нас вишня есть, дома ждёт обед,
Дома мама ждёт, нас счастливей нет…

А рельсы блестят-заманивают,
А поезд стучит-вызванивает,
Вызванивает, выстукивает,
Сердце мое нащупывает:
Ах ты дитятко ты нелепое,
Ты за вишенкою не лезла бы –
Как счастье твоё увезут года,
Голой косточкой приползёшь сюда…

И вишня здесь горько-кислая,
И насыпь такая низкая,
И рельсы старые, тусклые,

А речка и вовсе высохла…

12 января 2004


Парка

Вот улыбнёшься, старательно щеря зубы,
Белую марлю листа на корпию щиплют пальцы.
Это вопрос мгновенья, вздоха – либо
Чаша минует, либо – тебе в страдальцы?
В гипс, под наркоз, с раздробленьем, ожогом, или –
Пуля летит не в тебя, а в кого-то рядом,
И не на твой посёлок сойдут лавины?
Голову вскинешь – месяц встаёт над садом,
Или – щербатых ножниц сходятся половины?

24 февраля 2004


Солнце красное за речку сползло,
Гуси-лебеди по небу летят,
Там за дальней, за чужою горой
Они выведут гусят-лебедят.

Они выучат дичков-дурачков
Крылья серые по небу плести,
Шеи тонкие тянуть на восход
Да Иванушку на спинах нести.

Ах, Иванушка, дичок-дурачок,
Улетай-лети в чужие края,
Мой Иванушка, мой милый сынок,
Нерождённая кровинка моя.

2 апреля 2004


Рек он: «Месту здесь пусту быть». Семена не взошли.
Плавилось лето и тёк ковыль,
Ветер чертил в пыли.

Больше здесь нету ни наших сёл, ни городов,
Нынче полынь да горькая соль
Вместо следов.

Только жена одного чудака всё смотрела назад.
Рот ей забила горькая соль,
Выжгла глаза.

Плакать о прошлом – экая блажь! Нет уж, уволь!
Мы не прибавим к соли земли
Слёзную соль.

Будем умнее, счастье найдём на новом пути…
Дура, ну что ты встала столбом?
Не можешь идти?!

2 декабря 2004


Холодно в автобусе, не тает снег,
Что-то рейс задерживается, стоим.
Скоро в самолёт, а там – толчок, разбег,
И прощай, Москва, и здравствуй, остров Крым.

Здравствуй, остров прошлого! Лететь зимой
К морю несуразно. Ветрено, штормит.
Выйдешь из гостиницы – тупой прибой
Бьёт о камни набережной, гремит.

И брожу по берегу всё одна.
Даже не привяжется никто: «Привэт!
Дэвушка, а дэвушка, как зовут?
Почему твой кавалер с тобою нэт?»

Вот вопрос… И правда, даже номер тот…
Тот, где мы с тобою… Вспоминать грешно…
И в кафе на набережной поёт
Тот певец нелепый, что и прежде. Но…

Но когда ты рядом был – был чужим.
Нынче память ложную ткёт канву,
А тогда я знала – без высокой лжи
Слова не промолвлю, только ей живу.

Свет включать не стану, раз в душе темно.
Море выковыривает гранит…
Дёрнулась – послышалось: телефон?
Нет, понт…
Понт за чёрной изгородью шумит…

28 января 2005


Тексты предоставлены автором.