Отъезд

                                 Брату

Их не было. И мы их не хотели.
Их срезал колокол – все вереницы слов,
И за меня тебе привет пропели
Певучие цимбалы буферов.

И паровоз, захлёбываясь плачем,
Рванулся в ночь, как раненый дракон…
Истомой лета, пыльной и горячей,
Дышал мой город в прорези окон.

Вокзал ушёл. Не помнишь и не знаешь,
Что были мы иль не были вдвоём…
Я знаю, что ты взглядом провожаешь
Вагон последний с красным фонарём.

1917


Россия

                          Россия, нищая Россия,
                          Мне избы серые твои,
                          Твои мне песни ветровые,
                          Как слёзы первые любви.
                                                             А. Блок

Леса сквозят. Бессилье… Лень…
И в воздухе тлетворный морок…
Но пасмурный осенний день
Так сердцу несказанно дорог.

Пусть уплывают в даль года,
Пусть юность оплетут седины, –
Мне будут милы как всегда
Твои унылые равнины.

И пусть в речных затонах кровь
К воде подмешана зеркальной, –
Я сохраню мою любовь
Такой же светлой и печальной.

И, отходя к иному сну,
Я вспомню блеск ночей метельных,
Твою последнюю весну
И грусть просторов беспредельных.

1917, Москва – Сокольники


Молитва

Отче наш, иже на небесах еси,
А мы на земле одни.
Кто думал, кто знал, что теперь на Руси
Задымят такие огни?

А Ты в угодьях своих голубых,
На светлом, солнечном троне.
Из дымных пальцев пожаров земных
Тебя ни один не тронет.

Бьёмся в лавинах летящих годин,
В крови очистительном Ганге, –
И будет ли чище нас хоть один –
Хоть самый безгрешный Твой ангел?

Поля, пустыри, перелески – спят,
Но видит ли старческий взор Твой,
Что каждый десятый из нас распят
На груди родины мёртвой?

1918


Признание

Вы мою душу считаете слепой, –
А она полна песен, гимнов и мотивов.
А она – как тёмное паровозное депо,
Где по углам притаились громады локомотивов.

Вы не боитесь открыть туда дверь?
Не боитесь неожиданного простора?
Не боитесь, что взвизгну, как железный зверь,
Ринувшийся на зелёный огонь семафора?

Не пугайтесь. – Дальше будет не страшно, нет, –
Потом глаза к полутьме привыкнут,
Им не веря, увидите, что хребет
Зверя перед вами раболепно выгнут.

И когда как звонкая, ломкая сталь,
Как изломанные рельсы собьются строфы –
Мимо всех сигналов ринемся вдаль,
К багровому зареву катастрофы.

1918


Снова город

Ни звёзд, ни просиней, ни сна нет, –
Всё зимней слякотью пьяно.
Здесь вечер тихий не заглянет
Снегами синими в окно.

И, грудь избив плетнями в поле,
Не пропоёт в трубе пурга,
Что хмелен зимний день и волен,
Что за окном лежат снега.

Здесь близких сердцу никого нет,
И дни былые далеки…
Ах, вспомните, как вечер тонет
В холодных прорубях реки!

Но лишь туман в лицо мне дышит,
День городской угрюм и груб,
И к дымным тучам рвутся крыши
Под рокот водосточных труб.

1918


Детство

Бессмертники в гранёном графине…
Знаете, это было тогда,
Когда жили на свете князья и графини –
Давние, давние года.

В воскресенье вербное, спозаранок,
Ещё не остывший от детских снов,
Я раскладывал цветных шерстяных обезьянок
По уютному одеялу из лоскутов.

И всё было празднично, просто, светло так –
В весеннем небе серебряный серп,
Дребезжанье новорождённых пролёток
И пушистые котики пасхальных верб.

Только взрослые почему-то не радовались веселью:
«Пусть путь их будет светлее, чем наш».
А за окном весна исходила капелью
И стучалась к нам, в третий этаж.

Вырос. Теперь
Если смеюсь – не верьте,
Теперь я узнал, и узнал навсегда,
Что даже бессмертники не уйдут от смерти,
Что все ушедшие не вернутся никогда.

1919


Колыбельная

Ты спишь и видишь быль и небыль.
Твой сон спокоен и глубок…
Над переулком месяц в небе
Как опрокинутый челнок.

Смежённых век чудесной силой
В каких ты кинута морях?
Ведёт ли вновь тебя твой милый
С горячим золотом в кудрях?

Мне кто-то за тебя ответил:
«Угадан сон». – Не ты ль сама?
О, нет, ты спишь и сон твой светел.
Уходит месяц за дома.

Рассвет придёт ещё не скоро,
И вьюга – ласковой рукой
В глухой покров оденет город,
Оберегая твой покой.

1919, Судак


Новый год

Я встал перед рассветом, рано,
Когда ещё не брезжил свет.
И этот год ушёл и канул
В водоворот забытых лет.

Пусть говорят: «Не всё равно ли –
Декабрь, январь – пустой обряд».
А мне он близок, мил до боли –
Последний вечер декабря.

Сегодня всё, что было в жизни,
Опять моё, опять со мной,
Как скорбь о брошенной отчизне,
Такой далёкой и родной…

Ах, всё пройдёт – не верь обману –
Как дым, как призрак бывших бед,
Как этот год, что нынче канул
В водоворот забытых лет.

1919, Судак


                                                С.

Осень, осень, кто твой суженый?
Дальше, дальше, мимо…
Море, выбрось мне жемчужину
Для моей любимой!

Море даже граду Китежу
Светит день в неволе.
Море, море! Я не выдержу
Всех разлук и болей!

1919, Судак


Сумерки

Ласковой печки кафельные плиты
Щеку ласкают как давным-давно. –
Ведь им всё равно, что я давно небритый,
А мне теперь – всё равно.

И я не знаю, на сердце ли, в небе ль
Этот разорванный, облачный хлам…
Сумерки копошатся, передвигают мебель,
Расползаются по углам.

1919, Судак


Алупка

В тумане дальняя долина,
И склоны гор укрыла ночь,
А тонкий голос муэдзина
Ещё не свеян ветром прочь.

Но месяцем открыт и найден
Аул, повисший на скале…
Молись, проси блаженства – на день
Сто раз и не вставай с колен.

Нет, всё равно, такого рая
На небе не было и нет:
Земля – одна. Земля вторая
Не родилась ещё на свет.

Как тихо! Голос не повысишь…
Ночной благоуханный зной.
Маяк на потемневшем мысе –
Такой далёкий и родной…

И море спит, вздохнуть не смея.
Ай-Петри к миру говорит.
В его зубцах Кассиопея,
Навеки врезана, горит.

Шесть синих звёзд. Осьмое диво!
В чьей из корон земных царей
Кто-либо видел переливы
Таких сверкающих огней!

1920


Из цикла «Город у моря»

*
Небо – железный раскалённый колпак.
В нём – зелёным эгретом – тополь.
Сегодня вечером целая толпа
Уезжает на Константинополь.

В порту объявление: «Пароход Natale
Принимает людей и грузы»…
И опять я гляжу в запретную даль
Как Робинзон Крузо.

*
Мы песен весёлых уже не поём.
Этой ночью только совы кричали.
Эх, Русь моя! Я на самом краю твоём,
И ты вся у меня за плечами.

И любовь за плечами. Господь, сохрани
Души тех, кто выплакал очи…
Как белые птицы пролетают дни,
Как чёрные – пробегают ночи.

*
Не придём. Вы будете ждать, как ждали. –
Годы на родину путь замели…
Корабли уплыли в вечерние дали
От враждующей, залитой кровью земли.

Провожало много: сто или триста,
Или больше. – Не знаю. Теперь мы одни.
Близкая ночь. Опустелая пристань…
В городе зажигают огни.

*
Ни перевалов, ни проходов
В страну оставленного нет…
Огни далёких пароходов
Как призраки уплывших лет.

Да, это – наяву и верно
Как горечь горьких слов во рту.
Как эта грязная таверна
В сыром, заброшенном порту.

И ты – о ком поют поэты –
Не подходи: я пьян и груб…
От этой красной, терпкой Леты
Не оторвать уж больше губ.

Вот жизнь – вся жизнь проходит мимо…
Пусть. Есть ещё один покой –
Прижаться как к плечу любимой
К столу трактирному щекой…

Огни далёких пароходов
Погасли. Ничего уж нет.
Ни перевалов, ни проходов
Туда – в страну ушедших лет.

*
За набережной мрак отвёрстый.
Прощай, вечерняя заря!
Вон корабли считают версты
Как сердце – дни календаря.

Здесь, в городской горячей пыли,
Июнь – как мавзолей весны…
Где эти дни, что прежде были
Так беспечальны и ясны?

Пусть Жизнь и Горе вечно дружны,
Пусть было, есть и будет так, –
Там, на молу – кому-то нужный –
Звездой зелёною – маяк…

Прибой. Ненастье. Ветер мокрый…
Кто может в дом – домой скорей!
Здесь только ночь и хриплый окрик
Идущих мимо кораблей.

1920, Ялта


Весна

На ширь пустынь и на снега Памира,
На глушь лесов, на океан полей
Сошла весна, – тысячелетьям мира
Бросая вызов юностью своей.

Простёрла руки в купол небосвода,
Как легендарный Иисус Навин, –
И солнце ждёт над пеной ледохода,
Над грохотом сползающих лавин.

Весна, весна! В твоем покрове талом
Пробита брешь, и травы зацвели.
А я стою с опущенным забралом,
С мечом в руке, – заблудший сын Земли.

И как, – скажи, – могу я оглянуться
На этот путь победоносный твой?
В груди гудит похмелье революций,
Клокочет память небывалых войн.

Ты думаешь, – мужали мы и крепли?
Ты думаешь, – столетья были с час?
Весна, весна! Наш мир в крови и пепле.
Мы на тебя поднять не смеем глаз…

1921


                                   Е.В.Л.

Да, в сумерки яснее все улики.
В такие сумерки. И ясно в этот час:
Лишь на полотнах мастеров великих
Есть женщины, похожие на вас.

Одни из тех, о ком столетья пели
И за кого на смерть, ликуя, шли,
На плаху шли и гибли на дуэли
Поэты и мечтатели земли.

Ах, все они давно лежат в могилах,
И только вам – стучаться у дверей,
Чтобы искать своих родных и милых
В каталогах картинных галерей.

1921


Отъезд

Не прощались… И вечер погас.
И никто не жалел о разлуке.
Только в море нащупали нас
Тёмных мысов простёртые руки.

И зарылись по локоть в прибой
В безутешном, беспомощном горе:
Всё, что было, уносит с собой
Эта шхуна, ушедшая в море…

Застилают, клубясь, облака
Дальний сон мой, навеянный летом…
Не зовите огнём маяка,
Не маните последним приветом, –

Без меня в эту ночь, – не вернусь! –
Те, кто с вами остались, задремлют…
О, какая прозрачная грусть
Облекла эту милую землю.

Встречный ветер затих, чуть дыша,
Волны прошлого катятся мимо…
Навсегда запомни, душа,
Берега уходящего Крыма!

1920–1921


Шторм

Всё случилось очень просто:
Замутилась бирюза,
Налетел порыв норд-оста
И – в лохмотья паруса!

Оглушил шальным ударом,
Сбрызнув веки снопом искр…
Разве эта шхуна даром,
Сослепу зовётся – Риск?

Вспомнишь ты и мать, и друга,
Жизнь, и ту, что жизнью звал,
И опять – матросов ругань,
И опять – за шквалом шквал.

Думал – прямо в руки счастье?
Может, скажешь – свет не мил?
Гнётся борт и рвутся снасти,
Мачту крепче обними!

Где-то на другой планете
Есть и кров, и порт, и мол…
Может быть. Утешься этим!
И когда в неверном свете
На корму ползущий холм
Рухнет –
Поверни иначе:
Скатерть, стол, уют, тепло…
Там тебя, тревогу пряча,
Ждут и плавят лбом горячим
Запотевшее стекло…

И – назад: огонь в гортани,
Жажда, грохот, стужа, темь…
Гибель? Защитись бортами!
В мачту! Кровь из-под ногтей!

И – стрелой, черпая краем,
В самый тихий в мире порт…
       Эй! Все к трюму! Погибаем!
       Груз за борт!

1920–1921


Эта боль – как туго затянутый пояс –
До конца, до последней петли.
По пригородам волочащийся поезд,
Пустые платформы, плетни…

И врезан в тоску, и в вагонную давку,
И в небо – далёким крестом
Тот вечер, когда о судьбе моей справку
Мне выдал адресный стол.

В залог, что с другою душой неразрывно,
Как рельсы, склепают, свинтят
Сообщники – Бог, захлебнувшийся в ливнях,
И дачный погромщик – Сентябрь.

Так надо, так, верно, кому-то угодно –
Чтоб день был дождём пропылён,
Чтоб лето казалось уже – земноводным
Седых, допотопных времён.

И плыли назад полустанки и поле,
Мосты, огороды в селе,
Чтоб кто-то – разбужен вагонным контролем –
В агонии шарил билет.

Ищите! Ведь это душа моя – биться
По стёклам, по лавкам устав,
Сдалась и с обратным билетом сонливца
Вскочила на встречный состав.

Вечер слезится в окне запотелом,
Вместе со мною роняя слова,
Захлёбываясь падежами:
С вами, о вас, к вам.
Нечего делать –
Подъезжаем.
Москва.

1921, Пушкино – Москва


                                            Юле

Скажи, наконец, до каких это пор мы
Всё будем прощаться и письма писать,
Пугаться покоя затихшей платформы,
Покорной, готовой к разлукам опять?

Рассыпавшись медью надтреснутой, третий
Проплыл по путям – и ничем не помочь!
Твой дрогнувший поезд сегодня же встретит
В лесах за Каширой залёгшая ночь.

Забудешь? Попробуй! В разлуке печальной
До встречи – попробуй – дыханием сдуй
Отравленный горечью гари вокзальной
Последний, не знавший конца поцелуй.

1922


Милая, ты грезишь на рассвете,
И в распах светлеющих окон
Тихо-тихо навевает ветер
О любви неотразимый сон.

Слышишь ты? Дыханье моря крепнет.
Погляди: за узкой щелью штор
В синей дымке розовеют гребни
Захмелевших от покоя гор.

День идёт. Он будет тих и жарок.
Дремлет сад, обрызганный росой.
На губах несу тебе в подарок
Свежесть утра и морскую соль.


Тексты из семейного архива С.В.Смолицкого.