| |
Не буди того, кто дремлет,
Зачарован лаской снов,
И мечте певучей внемлет,
Что не ведает оков.
Свет проглянет – жизнь обманет…
Что же дашь тогда взамен?
Не буди того, кто дремлет,
Кто мечте певучей внемлет
И страшится перемен.
1911
Огни вокзальные сбегали
По рельсам, плывшим в дальний путь.
И зовы города дрожали
С мечтою тайной: отдохнуть.
И влажный вечер лёг в печали,
Одевшись сеткою дождя…
Вагоны глухо застучали,
К далёкой ночи уходя.
И в тихо стывший вечер влажный
Вошёл тоской вокзальный звон…
И всё слилось в один – протяжный,
Нависший над землёю стон.
1912
До леса до синего, дальнего,
Волнуясь, ушли поля…
Безмолвием неба печального
Покрылась навек земля.
Колышется рожь золотистая
Дыханием ветерка…
И скорбь безутешная, чистая
Тиха, как сестры рука.
1912
Легла извивами дорога,
Средь убегающих полей…
К земле склоняясь, рожь у Бога
Смиренно просит знойных дней.
Колосья шепчутся тревожно…
И в шелесте стеблей сухих
Мольба взнесённая неложна,
Как скорбию рожденный стих.
1912
Поэт
Умом пытливым он постиг,
Что всё мирское – прах и тленье,
И вызвал этот – новый – миг
В груди привычное волненье.
Тревогу своего смущенья
В стихах свободных он излил,
И плод попутный вдохновенья
Он праху мира подарил.
1912
Маки алые безумья
Расцвели в мозгу моём…
Без тревоги, без раздумья
Мы хвалу Творцу поём.
Славься, славься, Милосердный,
Ныне, присно и вовек…
Это брат поёт усердный,
Брат и раб твой – человек.
Ты поставил, усмехаясь,
Нас на грань, на остриё,
И, медлительно качаясь,
Славим имя мы Твоё.
Там – безумье, здесь – сознанье,
Всё скорей – назад, вперёд!..
Всё скорей, пока страданье
С острия нас не сорвёт.
Маки алые безумья
Расцвели в мозгу моём…
Без тревоги, без раздумья
Мы хвалу Творцу поём.
1912
И открывал мне каждый поворот
Иные и неведомые дали.
А я забыл, что дома у ворот
Меня покинутые ждали.
А я забыл, и шёл, и падал каждый шаг,
Как мысль о том, что я один на свете…
Чертила даль таинственный зигзаг
И мне лгала о жизни… о поэте.
О мне самом лгала… А разве я что знал
О вечности, покинутой для дали…
– Меня мой дом опустошённый ждал,
Меня покинутые ждали.
Март 1913
Родина
Всё шире полевые дали,
Вольней зелёные края…
Мы вместе за судьбу страдали
С тобою, родина моя.
Иноплеменник,
Сын народа, давно гонимого тобой,
Нам общей, горькой доли пленник,
Я не враждебный, не чужой.
Твою печаль, твои просторы,
Твой тихий горестный покой,
Твои леса и рек узоры
Люблю пленённою душой.
Завет сурового Иеговы
Забыв для горьких мук любви,
Не мщу за муки, за оковы,
Сердца, омытые в крови…
И ты гонима самовластьем,
И ты печальна – как и я.
Судьба связала нас несчастьем,
И вот – я твой, как ты – моя.
Июль 1913
Земля усталым перегноем
Взывает к пахарю: гряди!..
Как тяжело идти изгоем,
Покинув родину в пути.
И в одиночестве бесплодном
Всегда лишь находить – себя,
И знать, что в сумраке холодном
Ты чью-то жизнь сгубил, любя.
Бросай зиждительное семя,
А всходов нет! – пропал посев…
Пусть над тобой, как ангел, – время:
Оно – судьбы безвестной гнев.
И ждет земля того, кто муки
Рожденья даст ей, взяв покой…
Иди!.. твои бесплодны руки,
И ты один. И ты изгой.
Август 1913
Осень
Б. Пастернаку
Тихо и печально в роще опустелой,
Только бьётся грустно пожелтевший лист.
Воздух онемелый
В хрустале лазури, как забвенье, чист…
Тихо и печально…
Солнце холоднее… По утрам в тумане
Долго цепенеет грустная земля.
Тучи, словно к ране
Льнут к земле, покоя чёрные поля…
Солнце холоднее…
И покорно сердце сну, который долог.
Длится, длится, длится сумрак огневой…
Тихий росный полог
Опустила осень грустно над землёй…
И покорно сердце…
Октябрь 1913
Дождя ноябрьского сумрачная жалость
Над зябким городом, закутанным в туман.
Ведёт медлительно последняя усталость
Последних дней усталый караван.
Придти и ждать на грязном перекрёстке,
Придти и ждать – скажи, чудес каких,
Следя дождя стекающие блёстки, –
Когда и мир – последние подмостки,
Когда и звук последних слов затих.
Незрячий взгляд иззябшей тусклой ночи
Как верный сторож у заветных врат.
Застывший город грязью кровоточит.
И новый день медлительно пророчит,
Что нет пути назад.
Ноябрь 1916
Когда зайдёт в последнем стоне
Душа, отчаянье тая,
Лишь ты, незлобный дух иронии,
Как страж на грани бытия.
И нет отрады боле зыбкой,
И нет других – вольнее – воль,
Как молча превозмочь улыбкой
Всей жизни стиснутую боль.
Май 1920
Двойнику
Он к сердцу приложил наган.
Вверху матрос ругался.
Мы шли вперёд, под ураган,
Каким-то страшным галсом.
Он не был другом. Иногда
Врагом казался мне он.
В такие дни (им срок – года!)
В него вселялся демон.
Но всё же стало грустно мне.
(О, этих слов качели!)
Мы с ним в одном, одном огне
Столетия горели.
И по утрам одной зари
Лучи окно будили.
И было всё равно: горит
В его, в моей груди ли.
– И в скрипе мачт над головой
Угрозою гудело,
Что тот – не друг, не враг, – другой
Моё пронижет тело.
26 июня 1921
А за грозой, лазурь ломавшей,
Шатаясь, лето шло в бреду.
И город был такой, что краше,
– Такой, что краше – в гроб кладут.
И в грохоте того причастья
Звенел такой живой напев,
Что было знать пора: в дни счастья
Не ищут никого в толпе.
И здесь, наперебой с сиренью,
На пыльных площадях весны,
Мы в жертву приносили тленью
Истлевших лет живые сны.
1925
Над городом хлопьями чёрного снега
Нависли весенние стаи грачей.
Он спит (в берегах не Москва, а Онега),
Он спит ещё, болью сведённый в плече.
Но синий хрусталь тишины разбивая,
Опалом оплыла весенняя муть,
Укрывши дома, и людей, и трамваи…
И землю легко – налегке – обогнуть.
Лишь чёрная, душная, жаром у горла,
За гулами тёмных застав затаясь,
Бормочет (и снова дыхание спёрло)
Стреноженной улицы талая вязь.
Да тонким журчаньем весенней капели
Поёт неуёмно… и в даль унесло…
И кажется, что никогда и не пели
Так в городе, снова лишившемся снов.
1925
Лирически сродни экстазу
Возникновение стиха.
Когда, как оглушённый, сразу
Напев в хаосе затихал.
И только после, постигая
Рождения второго боль,
Он узнавал, что есть другая,
Горчайшая познанья соль.
И что мудрей, чем вдохновенье
И жар вскипающей крови,
Лишь то высокое терпенье,
Которым создавался мир.
1938
Зрелость
В груди ещё ворочаясь,
Бормочут наяву
Любовь, тоска и прочее,
Чем в мире все живут.
Ещё сон перемалывал
Виденья и слова…
А ведь хотел немалого,
Вступая в жизнь едва.
А ведь, казалось, молнией
Сверкнут душе года…
Поди ж теперь, напомни ей,
Что думалось тогда!
Попробуй те мечтания
Узнать, слова тая,
Когда есть горечь знания
И сладость бытия.
Когда иное мужество
Тебя ведёт теперь…
Но что ж, ты разве хуже стал,
Узнав цену потерь.
Ведь жизнь в борьбе чудеснеет
И в яви даль видней.
Вымеривай же песнею
Неповторимость дней!
1939
Кругом разноголосица
И не видать ни зги.
За всё за это спросится,
А чем отдать долги?
Чем за лазурь небесную,
За всё, что не забыть,
За эту жизнь тесную
– Скажи, чем заплатить?
За эту дрожь весеннюю,
И в сердце кутерьму,
За дружбы откровение,
И за любовь саму!
За то, за то, любимая,
Что ты на свете есть,
И что неопалимая
Купина стала цвесть.
И жизни самой мало бы,
За жизнь чтоб заплатить
И без единой жалобы
Глаза навек закрыть.
17 августа 1946
Это тебе навеки
Песни, и жизнь, и сны
Это тебе навеки
Отблески первой весны.
Это тебе, как пламя –
То, что живей всего.
Это тебе – как память
Сердца моего.
1. Штих А.Л. Истлевших лет живые сны. Избранные стихи. М.: Водолей Publisers, 2008.
2. Из семейного архива С.В.Смолицкого.
3. РГАЛИ, ф.3123, д.11.
|
|
