Вѣчное
(стихотворенiе в прозѣ).
<Отрывок>


4.

В безконечном потокѣ слов, ежеминутно
рождаемых человѣчеством и тотчас же
разлетающихся и умирающих
отжитыми звуками – есть глаголы
живые, вѣчно юные с содержанiем
неувядающей прелести.
Таково слово творить.
О, троякая сладость созиданiя, о
свѣтлые восторги творчества.
Из нѣдр своего я ты полагаешь
нѣчто иное;
но оно в то же время твое.
Ты полагаешь его свободно,
но повинуясь непреодолимому влеченiю.
Оно – твое дѣтище, в нем близка
тебѣ каждая струна, каждое ея
колебанiе;
но провал в подпочвенныя бездны
стоит за каждым звуком и
неизвѣстностью вѣчнаго вѣет на тебя
от созданiя твоего я.
Оно богато твоим богатством, оно
блестит твоим блеском, сiяет
твоим сiянiем –
но не можешь ты прозрѣть в него
до конца,
и сладостным томленiем отдаются
в тебѣ недозвучавшiе аккорды
твоей души.
Радостен творческiй порыв,
но он – мгновенiе.
Безконечной цѣпью мгновенiй
стоит за тобой твое прошлое;
мгновенiй творческих – сладких
и мучительных:
То ты творил твое я.
Камень за камнем выкладываешь ты
себѣ дворец до небес.
То великiй будет дворец:
он заключит в себѣ мiр и все его
богатство.
То воздушный будет дворец:
Он весь выкладывается из мысли по
ватерпасу логики.
То свѣтлый стро<и>тся дворец:
в нем все будет ясно, как бриллiант;
и свѣтло от этого будет в мiрѣ:
ибо в нем – мiр.
Но то зыбкiй дворец:
ибо текучи его стѣны и быстро
мѣняются
и меркнут
и свѣтлѣют онѣ,
как видѣнiя волшебнаго фонаря.
Ярче,
отчетливѣе,
готов дворец твой…
Но фундамент дал трещину –
и в великом разрушенiи распалось
твое я.
Не страшно это.
Распавшееся живет и построяется
в новом порывѣ к созвучiю.
И снова распадется твой дворец,
твоя сущность.
Παγια ξετ…
Текучее, но вѣчное;
отринутое, но утвержденное;
свободное и скованное –
я!
Не в мiр прозрѣваешь ты,
а лишь в свое я –
то же
и другое,
старое и обновленное.
Не мiр любишь ты,
а свое я –
слабое
и мощное,
ограниченное
и безграничное,
с небом вверху и бездной внизу.
. . . . . . . .
В живом потокѣ смѣняются цѣнности.
Бѣгут мгновенiя:
каждое ярко,
каждое полно,
каждое блестит и отливает радугой;
каждое – твое,
и каждое несет с собой новыя цѣнности:
Бурный поток…
Он несет на себѣ обломки старых
кораблей,
и новую ладью,
и еще неотесанныя бревна и доски.
Все цѣнно и полно в каждом мгновенiи.
Бери его в его полноцѣнности;
прозри в его глубь,
отринь его
и восприми новое.
А в душѣ наслояется вѣчное…
. . . . . . . . .

Разбивай всегда старыя скрижали:
из обломков ты создашь новыя.
Разрушай смѣло старую правду:
пусть она живет лишь мгновенiе.
Дух разрушенiя есть в то же время
созидающiй дух.
И процесс этот есть процесс
самоутвержденiя.
Оно должно быть свободно и вольно
как птица.
О, самодѣятельность!
Утверждающая себя в себѣ и над
собою. Ты сущность духа.
Вверх гляди, через преграды;
за рамки робости – разбей их скорѣе.
За предѣлы половинчатости и колебанiй:
перешагни их и оставь их
за собою.
Мѣряй широким свободным аршином;
Утверждайся в смѣлом отрицанiи;
смѣло иди к дальнему,
к сверхчеловѣку.
Вперед же и не оборачивайся:
ты оставил за собою трясину.
Пусть вѣчно звучит твоя душа
свободным и гордым самоопредѣленiем,
пусть вѣчно поют в тебѣ
эти вѣчныя струны –
от прикосновенiя невѣдомаго бога.


5.

Но не кончен еще гимн.
Знаешь ли ты тот блаженный
миг, когда с погасшей надеждой, но
сильный своими муками – ты
встрѣчаешь на пути своем попутчика?
Он не носит на челѣ печати запустѣнiя
и смерти;
не тяготѣет на нем рабское клеймо;
он живет тѣм же, чѣм и ты;
он так же томится и надѣется и
отрицает;
он цѣлостно любит и пламенно
ненавидит;
в нем так же бьет ключ<,> из котораго
он никогда не удовлетворит
свою неутолимую жажду
познанiя и любви;
он тот же в себѣ, хотя по себѣ
и другой;
на нем заря и сiянiе будущаго.
С тревогой и упоенiем ты погружаешь
в его душу испытующiй
взор,
и силишься проникнуть до дна,
и исчерпать до конца ея содержанiе.
Ты трепещешь, осязая родное;
ты смущен, усматривая призрак
чужероднаго;
ты негодуешь, встрѣчая преграды.
Ты открываешь ему свои богатства
и свои раны.
Ты вводишь его в святая святых
И даешь ему ключи от всѣх
сокровищ и кладовых своих.
Какiя то чудныя тонкiя нити
начинают связывать тебя с ним
волшебною цѣпью взаимнаго
проникновенiя.
Родится глубокая близость, но ты
уже знаешь, что она – первоначальна
и существует искони.
И касаясь раны в его душѣ,
Осязая наболѣвшее –
ты растворяешься в нѣжном порывѣ
пониманiя и страдаешь его
страданiем.
Так чуткiй вѣтерок, охватывая
чашечку лилiи и, коснувшись
надломленнаго бурей лепестка,
содрогается отвѣтной болью и силится
влить цѣлебный бальзам в
незатянувшуюся рану.
И полнѣе жизнь,
и глубже пониманiе,
и свѣтлѣе душа.
И новое томленiе испытываешь
ты отъ раздвоенности того, что
едино по существу.
И нѣт конца, нѣт предѣла
порыву твоему к восполненiю бытiя.

Легкими крыльями касается свѣтлый
невѣдомый бог твоей души
и осѣняет ее и завладѣвает ею.
Легче легкаго вѣтерка,
но порывистѣе и глубже бушующаго
моря,
он родит в тебѣ
таинственное
вѣчное
цѣннѣйшее
свѣтлѣйшее
великое.
Оно есть сущность и ядро;
оно есть начало жизни и свѣта,
оно есть первое и послѣднее,
оно есть смутно осязаемое великое
нѣчто.
Не знаешь ты его,
и не узнает никто никогда.
Это – Влага ѳалеса,
Сфера Парменида,
Логос Гераклита,
Эрос Платона,
Я Фихте,
Процесс Гегеля,
безсознательное Гартмана,
Любовь Христа.
Живи им и ты будешь съ вѣчным.

1905, апрѣль-май
[ОРК и Р НБ МГУ, ф. 6, оп. 1, ед. хр. 20, л. 1-17 об.]



Наше жилище, или Бытъ и Бытiе изгнанниковъ. Поэма.
<Отрывок>

Кабинетъ             Три гнѣзда могучихъ – вотъ! –             Свой разставили животъ,             Предлагая свои чресла             Для сидѣнья въ кожѣ кресла,             Чтобъ раскинуться рукой             И найти себѣ покой...             А подъ ними нашъ коверъ             Свой рисунокъ распростеръ             И лежитъ среди дороги             Всѣмъ гостямъ лаская ноги...             По срединѣ жъ гордо всталъ             Красный дерева овалъ             И на немъ по вечерамъ –             Въ свѣтъ и въ радость всѣмъ, и намъ,             Старый черный граммофонъ             Издаетъ певучiй тонъ –             Вертитъ черныя пластинки,             Гдѣ на каждой (въ знакъ картинки)             Глупый песъ, поднявши носъ,             Задаетъ живой вопросъ,             Ничего не понимая,             Что за штука здѣсь такая:             Голосъ барина слыхать,             Самого же не видать?!..                         Вотъ и мы, какъ этотъ песъ,                         Приподнявши кверху носъ,                         Внемлемъ гласу глубины                         И ея прiемлемъ сны...             А надъ этимъ – тихiй видъ:                  (Нестеровъ)             Въ бѣлой рамочкѣ виситъ             Пѣсня, внятая во снѣ             Непроснувшейся веснѣ.             Тишь безлюдья, нѣжность дѣвья,             Желто-зрачною листвой             Въ темный прудъ глядятъ деревья,             Повторяя въ немъ свой строй.             Гаснетъ въ небѣ лучъ вечернiй.             И въ молчанiи лѣсномъ             Ходъ весны, отъ вѣка древнiй,             Мыслитъ Бога древнимъ сномъ...                         Это – Нестеровъ, колдунъ,                         Русской прелести вѣдунъ,                         Далъ сiе обѣтованье                         Намъ на долгое прощанье.             Рядомъ съ нимъ течетъ Ока,                  (Бакшеевъ)             И надъ нею – облака,             И просторъ равнины русской             Обозначенъ лентой узкой             Убѣгающихъ холмовъ...             И душѣ не надо словъ,             Чтобъ разверзлись ея взоры             На родимые просторы...             И еще пройдутъ вѣка,             А Ока и облака             Будутъ такъ же пѣть Россiю             И всерусскую стихiю,             Какъ Бакшеевъ, старецъ милый,             Намъ воспѣлъ родныя силы... Вотъ въ углу большущiй шкапъ: Книги въ немъ отъ чуждыхъ лапъ, Прiукрыты темнотою, Спятъ, довольны тѣснотою... А потомъ – пространства щелка – И удобно держитъ полка (Прямо – ощупью бери, Коли нужно!) – словари. Подъ окномъ дубовый столъ, Весь заставленный вещами, Весь заваленный листами, Освѣщенный подъ угломъ Съ двухъ сторонъ большимъ окномъ, Производитъ въ морѣ золъ Мой писательскiй глаголъ... Надъ столомъ сiяетъ свѣтъ:                   (Антоновъ) То художникомъ отмѣннымъ, Умнымъ, зоркимъ, вдохновеннымъ Акварельный гимнъ пропѣтъ. Посмотри – въ часъ лѣтнихъ грёзъ «Вздоховъ мостъ» свой вздохъ вознесъ, И Венецiи старинной, (Гдѣ всегда страдалъ невинный!), Темный уголъ озаренъ, Возвеличенъ и прощенъ: Все, что было рокового, Все, что здѣсь и вздохъ, и стонъ – Тайна казни, сумракъ злого – Божiй лучъ простилъ и снялъ! Улетѣла скорбь былого... Свѣтъ всю тѣнь въ себя вобралъ... И отъ неба голубого Взголубѣлъ прямой каналъ!..             А подъ нимъ – тиха, мудра,           (Микель-Анджело)             Горнихъ ангеловъ сестра,             Фолiантъ свой прiоткрыла             Велемощная сивилла,             Цѣломудренная мать,             И грядетъ благая сила,             Чтобы Божью благодать             Людямъ грѣшнымъ преподать!.. А направо отъ стола, За стѣной, гдѣ уже мгла, Смотритъ клавишами вдаль Черный Блютнера рояль, Предлагая въ краткiй срокъ Утѣшенiя потокъ... Полѣвѣе – книги, ноты, Сладкiй медъ блюдутъ, какъ соты... И на шкапчикѣ букетъ Изъ колосьевъ златотканныхъ Молча свой хранитъ привѣтъ Для незванныхъ и для званныхъ...             Надъ роялемъ, на стѣнѣ,                  (Габричевскiй,             Видный даже при лунѣ,                  Портретъ Н.Н.)             Женскiй ликъ Ея портрета             Какъ бы требуетъ отвѣта,             Вопрошая строго васъ             Вдохновеннымъ взоромъ глазъ,             Гдѣ издревле, отъ начала,             Мысли долгiя храня,             Цѣломудренно молчало             Пламя тайнаго огня... Подъ портретомъ, полѣвѣе,                  (Маттео ди Джiованни) Въ робкомъ вздохѣ духомъ млѣя, Тихой святостью великъ, Зрится нѣкiй женскiй ликъ: То стыдливость невзиранья, То прозрѣвшее страданье, То мелодiи молчанье, То мелодiя сама: Все смирилось, все простилось, Все забыто, что явилось, Ибо въ духѣ ей открылось Тайнозрѣнiе ума: Силъ таинственныхъ видѣнье, Красоты проникновенье, Для которой жизнь – тюрьма... Такъ Маттео ди Джованни, Изъ Сiены мастеръ раннiй, Въ озаренный нѣкiй мигъ Сущность святости постигъ... А правѣй – еще портретъ.                          (Метнеръ)             Вотъ онъ – русскiй нашъ поэтъ,             Ключъ текущихъ пѣснопѣнiй,             Мастеръ ритма и прозрѣнiй,             Кѣмъ родной гордится край...             Словомъ – Метнеръ Николай!             Въ созерцанiи глубокомъ,             Вдаль уставясь мудрымъ окомъ,             Складку мысли чуть чуть двинувъ             И назадъ слегка откинувъ             Темнокудрую главу,             Внемлетъ какъ бы на яву             Гласу Божiей росы...             И подъемлются власы,             Вдохновенiемъ гонимы,             И персты, въ портретѣ зримы,             Чуя звуковой узоръ,             Уже ищутъ переборъ...             Мигъ одинъ – и даль видна...             И, духовно рождена,             Запоетъ чудесно тема             И раскроется поэма... А повыше – Коллеоне,                  (Вероккiо) Славный вождь во время оно, Грозно латами звеня, Натянулъ бразды коня... Онъ и конь – вдвоемъ одно Судьбоносное вино, И одной держимы страстью Дышатъ трепетною властью... Такъ Вероккiо могучiй, Чернь постигнувъ до конца, Пригрозилъ ей грозной тучей, Судъ творящей отъ Творца...             Вотъ коричневая рама                  (Микель-Анджело)             Потрясаетъ зракомъ насъ             Первозданнаго Адама             Въ пробужденья утлый часъ... Все въ немъ робко, изумленно<,> Все полно небытiя<,> И несетъ его земля Тихо, сумрачно и сонно, Какъ надъ бездною ладья... Но къ тому, что дремлетъ косно, Вотъ – отъ вѣка на вѣка Протянулась живоносно Божья дивная рука... И къ таинственной отчизнѣ Призывая рабскiй видъ, Искру пламени и жизни Перстъ спасительный струитъ!..             Се, Творецъ мой и Зиждитель,             Ходъ Твоихъ великихъ дѣлъ             Самъ почти что неба житель,             Микель Анджело узрѣлъ... А еще немного выше,                                     (Икона) Между дверiю и крышей, Какъ молиться станемъ мы – Узримъ «Спаса изъ тюрьмы»... Я обрѣлъ его когда-то, Въ третiй разъ бывъ заключенъ И случайно приведенъ Отъ бутырскаго солдата Въ камеру, гдѣ наканунѣ Два святителя земли, Осужденны бывши втуне Въ мигъ послѣднiй вознесли Предъ иконой, въ подкрѣпленье, Исповѣдное моленье... Мнѣ Никандръ, Епископъ Вятскiй Разрѣшилъ любовью братской Взять икону навсегда... И съ тѣхъ поръ, когда бѣда Угрожаетъ мнѣ ловитвой, Я горячею молитвой Предъ иконою молюсь И спокоенъ становлюсь...             А пониже, подъ Адамомъ,                  (Фра Беато)             Надъ зеленымъ кресломъ самымъ             (Тутъ же рядомъ – телефонъ             Издаетъ болтливый звонъ!) –             Нѣкiй Петръ, святой Молчальникъ,             (Людямъ замкнутымъ начальникъ), Приложивши перстъ къ устамъ, Онъ велитъ болтливымъ намъ Празднословiя чуждаться И молчанью предаваться... А прескорбный его взоръ Произноситъ приговоръ... Такова сiя заплата На языкъ отъ Фра Беато – Телефонщикамъ, гостямъ, И поэтамъ, и всѣмъ намъ, Чтобъ того не говорили, Что въ душѣ не доварили!..             Вотъ и конченъ кабинетъ...             И какъ будто его нѣтъ...             Столовая. А теперь – чреда другая: Дверь стеклянно-раздвижная, Открываяся въ разлетъ, Насъ въ столовую ведетъ. Въ этой комнатѣ премалой Цвѣтъ царитъ златой и алый: По срединѣ съ потолка Золотого колпака Полушарiе виситъ И вечернiй свѣтъ хранитъ, Кресло алое стоитъ; Скатерть алая видна, Занавѣска у окна (То есть – у балконной двери Застекленной въ должной мѣрѣ); Алый цвѣтъ закрылъ весь полъ И въ обои себя вплелъ... Алымъ шелкомъ уголъ скрытъ И на полкѣ здѣсь стоитъ Аналоемъ у амвона Наша чудная икона: Божья Матерь Умиленья Для усерднаго моленья... Свыше лѣтъ двухсотъ назадъ Живописецъ, окомъ святъ, Вдохновившись здѣсь и тамъ По древнѣйшимъ образцамъ, Написалъ сiю икону Алымъ свѣтомъ по златому, Такъ, что гдѣ она стоитъ, Тамъ и алый свѣтъ царитъ... Описать икону эту Слабосильному поэту Невозможно: свѣтелъ зракъ, А слова – какъ древнiй мракъ, Не способны пѣть ко свѣту; – И уходитъ слабый звукъ Въ цѣломудренный испугъ... Благость, святость, тишина И блаженное прощенье, И любовь душѣ дана, И струится умиленье: Гимнъ хвалы душа поетъ, А лампада свѣтъ лiётъ...             А внизу, слегка во мракѣ,             Изъ незнаемой дали             Тихiй вздохъ подъемлютъ злаки             И колосья отъ земли... На кустарной полкѣ рядомъ – Утѣшенье русскимъ взглядамъ: Изо Пскова мастерство – Полотенце водопадомъ – Кружевъ русскихъ торжество... И надъ нимъ – травинки рядомъ: Память ласковой души – Изъ Изборска камыши.             А повыше полки той                  (Евг<енiй> Климовъ)             Въ рамкѣ тускло-золотой,             Нѣжнымъ свѣтомъ озаренъ,             Храмъ изборскiй вознесенъ...             Утро, раннею весною.             Солнце свѣтитъ, но безъ зною.             И земля въ отвѣтъ и въ даръ             Возсылаетъ тонкiй паръ             Нѣжно-зрачной пеленою...             На распутiи, не въ рядъ             Избы русскiя стоятъ;             И деревья, какъ сквозь сонъ,             Чуть желтѣютъ изъ пеленъ...             А за ними, но повыше             Въ изумрудно-свѣтлой крышѣ,             Окруженный неба славой,             Голубѣетъ одноглавый             Православный русскiй храмъ:             Откровенье – простотою,             Сновидѣнье – красотою,             Онъ сiяетъ лаской намъ,             Какъ наслѣдiе вековъ,             Уцѣлевшее поныне,             А грядущаго пустынѣ –             И обѣтъ, и гимнъ, и зовъ...                         Это – вздохъ самой Россiи,                         Какъ вздыхала отъ Батыя,                         Во смиренiи сильна,                         Всемолитвенно она...                         А подслушалъ вздохъ сей древнiй                         (Что – чѣмъ глубже, тѣмъ безгнѣвнѣй...)                         Мастеръ съ нѣжною душой,                         Созерцанiемъ живой,                         Усладившись тишиною                         И «Грядущею Весною»,                         Разыскатель Херувимовъ –                         Другъ и братъ, Евгенiй Климовъ... –             Вотъ буфетикъ – кверху длинный             И посуда синей глины             Веселитъ его извнѣ...                         А на узенькой стѣнѣ                         Украшенiемъ виситъ                         Небольшой и круглый щитъ:                         Въ синiй бархатъ здѣсь упали                         Три серебряныхъ медали –                         И, рѣзцомъ и окомъ лихъ,                         Тонкiй мастеръ сдѣлалъ ихъ;                         И отъ нашего Кремля                         Зрится русская земля!                         Спасскихъ Вратъ священный видъ;                         Грозно Пушка-Царь глядитъ;                         И, живой глаголъ преданья, –                         Самъ Царь-Колоколъ лежитъ:                         Символъ вѣчнаго молчанья,                         Любозвонности церковной                         И неистовости кровной...                                     И, еще послѣднiй штрихъ:                                     На стѣнѣ, повыше ихъ,                                     Въ тонкихъ линiяхъ безспорна,                                     Въ инкрустацiи узорна,                                     Тихой грацiи полна,                                     Вознеслася всѣмъ видна                                     Ваза малая изъ древа, –                                     Память града Сараево...                         Вотъ и все, какъ мнѣ сдается...                         И теперь намъ остается –                                                 Горница. <…>

Публикация Ю.Т.Лисицы

ЛИТЕРАТУРА:
Ильин 1993-2008 – И.А.Ильин. Собрание сочинений в 10 томах/ сост., вступит.
      ст. и коммент. Ю.Т.Лисицы. Т. 1-10. М.: Русская книга, 1993-1999;
      16 дополнительных томов, М., 1999-2008.
Лисица Ю. 1997 – Ю.Т.Лисица. Русское зарубежье. Золотая книга эмиграции.
      Энциклопедический биографический словарь. М.: РОССПЭН, 1997, с. 266-268.
Лисица Ю., Лисица О. 2005 – Ю.Т.Лисица, О.В.Лисица. Иван Ильин – провозвестник
      грядущей России. М.: Московские учебники – СиДиПресс, 2005.