Главное здание МГУ

Дом, где разбиваются сердца, –
Сувенир от грешного отца.
Храм, где не услышите молитв,
Ото всех концов к себе манит.

Кто войдёт невинный в этот дом,
Тот увидит: жизнь – сплошной «со-дом».
Нет безгрешных в славном доме том
(Но об этом напишу потом).
Дом построен, плотно заселён,
Да забыли поселить в нём сон,
Да забыли поселить в нём стыд,
Занесли непрошенных обид,
Завели зелёную тоску,
Горького насыпали песку.
Иногда с высокого моста
На асфальт срывается мечта.
И душа летит под небеса,
И над шпилем тают голоса.

Только всё же в доме том – живут!
Только всё же в доме том – поют!
Правда, пьют, но пьют, когда поют,
Когда любят, когда сердце бьют.
Далеко всем виден огонёк.
Заходи, не бойся, паренёк,
В дом, где разбиваются сердца,
В дом, где закаляются сердца!

1956


Мёртвые сосны, сухие сосны
Стоят на ветру – им теперь не холодно.
Над ними проносится бурная осень,
Ломая их хрупкие рыжие головы.

А сосны – стоят! Стоят неживые.
Стоят, чужие всему на свете.
Назло уставшим, назло упавшим
Вцепились сосны в багровый ветер.

Но рухнут сосны, упрямые сосны –
И гулкая дрожь брызнет весело в тучи.
Так бодрая осень, умная осень,
Ломая иссохших, ласкает живущих.

1957


Мальчишки из глухих провинций –
Как искры дальних деревень!
О, как вам хочется пробиться
Сквозь дебри истин и дверей!

Порой, решив, что вы не хуже
Других, сидящих у костра,
Вы пробираетесь сквозь ужас
Прописок, пропусков, утрат.

А если не хватает лести,
И ум и наглость подведут,
То вас московские невесты
На кухню тихо отведут.

А на Оке, живой и светлой,
Никто не спросит у листвы,
Зачем пропали вы бесследно
В пространствах мстительной Москвы.

1958


И снова в путь. Багровые берёзы
Бегут назад, цепляясь за закат.
А я, удрав от деревенской прозы,
Спешу в столицу – и, конечно, рад.

Но вот иду по улицам широким
И радость исчезает, словно дым,
Как будто свора ненасытных окон
Мне сердце рвёт- я странен, нелюдим.

В холёных лицах – жадность или скука,
В девицах обнаружился прогресс,
И вспомнил я тоскующую суку,
Над ней – крыльцо, а выше – шум небес.

Под этот шум неистребимый, древний,
Припав в мольбе к болотам и лесам,
Живёт моя смоленская деревня,
Завидуя столичным чудесам.

Мне жалко – всех! Столичных, деревенских,
Разъединённых огненной мечтой.
И я, как есть, на площади Смоленской
Стою и чувствую: чужой, чужой…

1959


Ты почувствуй, ты послушай,
Как поют вдали,
Как выматывают душу
Нынче соловьи!

Над бедою, над судьбою,
Над огнём в крови,
Над больною головою
Плачут соловьи.

И зовут, зовут куда-то.
А куда зовут?
Я не вольный, не крылатый,
Я – навеки тут.

И душе напоминают
О большой любви,
Реют, млеют, зазывают,
Кличут соловьи.

Но не песни то, не трели,
Где тут соловей!
Это просто свист метели
Над страной моей.

1959, Глядково


Кричала полая вода,
Огонь горел светло,
Бежала жизнь моя туда,
Куда весь мир несло.

Река трещала, как костёр,
Крошилась тьма над ней.
И ветер руки распростёр
Над красотой твоей.

Никто не знал, как мне помочь,
Никто мне не помог.
Вода на берег шла всю ночь,
А я любил, как мог.

1967


И вот опять над озером стою
И песню тихо про себя пою,
Сквозь ветки виден блеск стальной воды.
Воспоминания…

Вот там, где ива наклонилась вниз,
Она.
А на песке, засыпанном листвой,
Мой сын чертил портрет – то мой, то свой.

После 1975


На той земле, где он затих
И похоронен был убого,
Была война, как чёрный вихрь,
Смертей и горя было много.

Мне рассказали: среди плит
Шёл страшный бой, холмы изрыты,
И дымный чёрный Мессершмит
Упал на траурные плиты.

А я искал печальный холм
И не нашёл, и горько плакал.
Война сравняла всё кругом,
И дождь на кости чьи-то капал.

Зачем, зачем в тупой тоске
Ищу последний след и плачу?
И пепел видится в песке,
И боль и горе травы прячут.

Из долгих снов, из дальних лет
Приходят в сердце к нам могилы.
Но если нет их, если – нет?
Где ж плакать, укрепляя силы?

Мы знаем всё... Ну что ж, конец…
Но, Боже мой! Судьба какая!
Явись, отец, вернись, отец,
Хотя бы надписью на камне!

Не всем живым понять дано,
Что значат на земле могилы.
Ты – пылью, глиной стал давно.
О, стань хоть камнем, – тихий, милый…

1983


Гегель, читавший перед студентами
Длинные лекции, скучные лекции,
Странно и жутко идя лабиринтами
Хитрых посылок и путаных выводов
И угодив в тупики безысходные,
Просто решал: «Такова диалектика».
Знал ли тогда он – не снилось, не бластилось? –
Что подведёт нас к разрухе и хаосу?
Через огонь пробиваемся к синтезу,
Через враньё прорываемся к истине,
Через безумства идём мы к спокойствию,
Через вражду мы ползём к единению,
Через мздоимство бредём к справедливости,
Через диктаторство мчим к демократии,
Через упадок летим к возвышению,
Через насилие рвёмся мы к вольности,
Через бессилие прёмся к могуществу,
Через грабёж мы стремимся к законности,
Через брехню мы спешим к откровению,
Через предательство лезем в святители,
Через убийства влезаем в спасители? –
Всё может быть!
Ну а если останемся
Где-то во мгле, без огня и без истины,
Без табака и без хлеба насущного,
Без кораблей, без штанов, без энергии,
Без конституции и академии,
Без чепухи под названием Родина –
Гегель, о Гегель! Он скажет неистово
(и уж никто не придумает лучшего):
– Сгинь, метафизика! Сдохни, эклектика!
– Только вперёд! – такова диалектика!

1989


Неуютно: мусорный ветер,
Пыль колючая, запах гари,
Облака касаются шпиля,
И деревья шипят, как гуси.

А душа? – Как будто на вилах
Её подняли в пыль и в тучи.
Не шипит, не стонет, не ноет,
А молчит и – внемлет стихии.

Воробьёвы! – О, Воробьёвы!
К Богу подняты серп и молот.
А над ними сияют клочья
Бесконечной Русской Идеи…

1990


Холодные дали, кривые дороги,
Бегущая в небе за ветром звезда,
Суровые лики, чужие пороги –
Мне вас не забыть, не избыть никогда.

Россия, родная – и горько, и гадко,
И в сущности страшно, когда ты во мгле.
Густые туманы, и правда украдкой,
И колос, придавленный трупом к земле.

Просторы, сугробы, глухие заборы,
Озёра, промёрзшие ныне насквозь,
Холодные реки, жестокие взоры –
А сердце в груди от тревоги зашлось.

Какая награда за то, что ты выжил?
Не надо наград – никому, никому!
Россия – живая. Нет чище и ближе
Твоей бесконечной дороги в снегу.

1990


Пройду по улице, слегка пошатываясь
И от усталости, и от тревог.
Пусть кто-то думает, что, пьяный, хвастаюсь,
А я от сырости насквозь продрог.

Тоска резиновая, хандра несносная,
Вся перестроечная, как хаос.
И режет облик мой метелью острою,
И грязь кидается из-под колёс.

1990


На задворках истории
приютился мой тихий день.
Тени длинные стелятся
от пламени декабря.
Не мороз и не оттепель –
ветру двинуться лень,
Нет ни полдня, ни вечера –
всё заря да заря.

А потом погружение
в бесконечный могучий мрак.
Ошалелый Юпитер
всю ночь за тобой следит.
Сон не сон, надрываешься,
чтоб заснуть кое-как.
Голова как подстанция –
Всё гудит, гудит и гудит.

25 декабря 1990


Через реки русские и пажити
Пролетают ангелы хитро.
Скажете ль вы мне или не скажете,
Где ночует храброе добро?

Я ищу его везде, где люди маются –
В сонных сёлах, в грязных городах,
Только странным эхом отзываются
Гулкая обида, чёрный страх.

Мне сегодня что-то нездоровится,
С дрожью перед домом я стою.
Я прошу у Светлой Богородицы:
Заступись за родину мою.

1991


Не жестокий, грозный мститель, с бесновато-зорким взором,
Не трёхглавый, жадный, скользкий огнедышащий дракон,
А на вид обыкновенный, даже тихий, даже скромный,
Даже с речью человечьей – непомерно жуткий он.

Кто же? Сразу не ответишь, кто же властвует над нами.
Серый, набожный, спокойный, седоватый и простой,
Не подлец, не бесноватый, даже грустный временами,
Но вместивший в свою душу мир жестокий и пустой.

Все проклятия природы, холод смерти, ужас боли,
Все чудовища кошмаров, преступления эпох,
Детский вопль и стон несчастных, беспощадность страшной воли –
Всё стекается в пространство, что очерчивает он.

Он ползёт через пустыни, дым и кровь за ним струятся,
Оставляет всё живое, воды, степи и леса,
Облака от страха стынут, языки огня змеятся,
Засыпает серым пеплом города и небеса.

Что ж, запомним этот облик безупречного убийцы,
Берегущего свободу, конституцию, закон,
Уважающего право, стерегущего границы –
Кровь, рыдания народов, пепел, холод – это он.

1991


                    Памяти мамы

Те аскетические сны
Прозрачны были и чисты:
То храм светился за рекой,
То месяц тёплый плыл такой,
Там было всё в тех тихих снах:
Грибы в берёзовых лесах,
Лицо поющее твоё,
Окно, дарящее тепло,
И материнский твой очаг,
И свет в темнеющих очах,
И ты, в мерцании огня,
Вся в ожидании меня.

А ныне вновь приснилась ты,
Возникшая из пустоты,
Не из желаний и страстей,
А из последних новостей.
Мне снилась башня вся в огне
(И дым стелился по стерне),
Шипел и плавился металл
(И лес берёзовый пылал),
Горели молча облака
(И тихо плавилась река),
В горах кровавых стлался дым
(И стал я тихим и седым),
А на Мосту, близ Высоты,
За всех за нас молилась ты…

После 1997


Я приехал в город Кьюзи, он печален и беспечен.
Саркофаги, урны, вазы подсыхают на песке.
Хитроумные этруски позаботились о вечном,
Чтобы мы теперь бродили в неразгаданной тоске.

У меня такое сердце – от печали замирает,
Веет тленом и тревогой от трагической судьбы.
Погубили всех этрусков покорители их края –
Эти гении разбоя, Марса хищного рабы.

Но вздымает к небу пепел
Ветер, с Африки примчавший,
Лепестков кровавых стая опустилась на собор.
И старик, смешной и милый, головою покачавши,
Указал нам на дорогу, уходящую в Простор.

2005


Всё прошло. А что прошло?
Разве было что-то?
Машет ворона крыло
В чёрную субботу.

Март качает старый сон,
Раздувает память.
Слышен, слышен дальний звон,
Плещет, хлещет пламя…

Вот вздымается изба,
След её над лесом,
Пепел серый, и труба –
В холоде белесом.

Непреложнее всего
(Вот уж точно – было)
Голод, голод, злой, с косой,
Чёрный, как горилла.

Он склонялся над лицом,
Голову кружило…
Плакал ворон над крыльцом
(А крыльцо-то было?)

Всё прошло. И пусть уйдёт.
Так, чтобы не снилось.
Я молюсь: пошли, Господь,
Хлеб, тепло и милость.



Любовь не бывает обманной,
Любовь – только правда и свет.
А лживой, коварной, бездарной
Любви не бывает – о нет!

А то, что чернеет, таится,
Что пьёт нашу чистую кровь,
Что бесится, мечется, злится,
Что ноет, пытает, глумится, –
Так это совсем не она.



Убегаю от распада
По кривой – глухой дорожке,
Спотыкаюсь о проблемы:
Корни, ямки и кусты.
Ничего давно не надо –
Только воздух, только стёжки,
Только листья под ногами,
Только прутья – как хлысты!
Подгоняй меня, лещина,
Чтобы лень взлетала паром,
Чтоб тоска не теребила
Сердце робкое в ночи,
Чтобы быть всегда мужчиной,
Чтоб не дрогнуть под ударом,
Чтоб дышать, дышать и видеть
Негасимые лучи.



Есть потребность пойти в зоопарк –
Посмотреть на печальные морды –
Не легавых коварных собак,
А зверей – непокорных и гордых.

Там я песню спою о себе –
О доценте печальном и тихом,
Извещу о несчастной судьбе
Леопарда, осла и слониху.

Есть потребность увидеть зверей
Спеть им наши советские песни.
День открытых дверей
Для закрытых зверей
Провести в зоопарке на Пресне.



О, бабье-бабье лето,
Телесное тепло!
Сияет тихим светом
Небесное стекло.

О, бабья грусть и радость!
Смешалось всё в одно:
Таинственная сладость
И горькое вино.

И мёдом утешает,
И нежностью горит,
Светло опустошает
И весело творит.

Прощание – печально.
И снег – недалеко.
Но счастье – изначально,
Мгновенно и легко.



Под проливным дождём из звёзд
Стоял я в августе далёком,
И было страшно, била дрожь,
И небо било светлым током.

Летела весть ко мне сквозь тьму
И рассыпалась над полями.
Но почему, но почему
Всё надо выразить словами?

Всё то, что видит человек,
В пылающем плывущем мире,
Ты хочешь, Слово, взять навек
И растворить в душе-эфире.

О дай, о дай звезде упасть,
Лети само в огонь – не больно.
О, слова так всесильна власть,
И всё-таки сильней – Безмолвье.

О, мудрый Логос! Я грешу.
Тебе дано Отцом так много!
А я – внимаю, я – дышу,
Косноязычья раб убогий.



Всё что духовно, всё что зримо,
Всё что услышано в ветрах,
И явь, и сон невытравимый,
И смех, и блеск, и вздох, и страх.

Всё в глуби памяти мерцает,
Звенит, поёт, летит на свет,
Всё опьяняет, вопрошает –
А может, вправду ты поэт?

Поэт немой, «в себе», безвестный,
Познавший пошловатость слов,
Почуявший всю прелесть света,
Доверившийся ритмам снов.

Пусть – мировые катаклизмы,
Пусть – свист свинцовый у виска.
Но что затмит нам в этой жизни
Виденье лика и цветка?



Пьяный мужик по дороге идёт,
Пьяный мужик никуда не дойдёт,
Нет беспощаднее, злее врага –
Рвотой пропахший спиртной балаган.
Господи! Муки такие – за что?
Пьяный мужик – это просто ничто.
Это не зверь, не трава на ветру,
Тленьем разит от него за версту.
Что-то сморкается, что-то храпит,
Тихо смеркается, тьма холодит…



                         «Сыны света» – это слуги тьмы

Всё может стать подлогом, ложью,
Смердят прекрасные слова,
И «свет», и «жизнь», и «дух» – безбожны,
Когда мутится голова.

Читаю тёмного поэта,
Вникаю в таинство словес.
Там тьма души прикрыта где-то
Словами «свет», «звезда», «прогресс».

О, мистика «исканий новых»!
О, ложь и грязь красивых слов!
Я знаю лиц, на всё готовых,
А на устах: любовь, любовь…



Город – светлая опушка,
Рощ берёзовых наклон.
Соловей, петух, кукушка
Стерегут мой лёгкий сон.

И когда в зелёном мраке
Бродит странная душа,
Тридцать три смешных собаки
Обсуждают каждый шаг.

А заря уже на взлёте,
Алый лес светло поёт.
И уходит в мир далёкий
В раннем небе самолёт.

…Но ворон бессмертных стая,
Грай вздымая до небес,
Перечёркивает тайну
Ранних утренних чудес.



Не продам тебя за славу,
На любовь не обменяю,
Никому не завещаю,
Никому не подарю.

Только ты сама уходишь,
Из-под ног сама уходишь,
Как вода в песок уходишь,
Как же можно без тебя?

Боже! Милый! Дай опору!
Нет исхода, нет надежды,
Лик земли засыпан пеплом,
И обуглилась душа.

Невозможно, невозможно,
Нестерпимо, безысходно –
Жить, когда земля родная
Тает, как во мгле звезда.


Валентин Фатющенко.
Стихотворения. М., 2006.