Вид из долины

Что выше счастья – жить горами?
Здесь даже снизу мне видна
Немыслимой картиной в раме
Долина прямо из окна.

А наверху – зубцы, обрывы,
Прочёсы в пихтах от лавин,
Кулисами – горбы и гривы
И перехваты седловин…

Все краски чисты и ясны,
И сладко небесам сапфирным
Всей глубиной голубизны
Сиять над искрящимся фирном

Вне измерений и времён
Осведомляясь о томленьи
У онемевших в умиленьи
У изумлённых анемон.

1934


Гроза в горах

А в это время над горами
Зрел дождь, шли тучи через верх.
Безмолвных молний фейерверк
Сверкнул в прозревшей панораме.

Как выявлялась глушь углов!
Как что-то вспыхивало в горнах!
Как, фантастически лилов,
Менялся облик склонов горных!

Как молнии вонзались в мглу
И, раскроив её до глуби,
Споткнувшись и сломав иглу,
Ныряли в облачные клубья!

Как свет и мрак вступали в спор!
Как отсветы меняли платья!
Как громы скатывались с гор
И эхо множило проклятья!

И как досталось каждой тропке
Ещё минуту погодя!
Ей не дождаться крепче трёпки
Бичами града и дождя...

А семицветные врата,
Пружиной выгнувшись тугою,
Возникли радужной дугою
И оперлись на два хребта.

И выси звука не проронят,
И счастлив влагой каждый лист,
И, солнцем обновлённым пронят,
Весь мир, грозой промытый, чист.

1935


Дочери, когда будет большая

Сам я – полдень, ты – восток,
Утренняя зорька.
Ты – настойчивый росток,
В мир проросший зорко.

Ты сегодня так мала,
Стебелёк мой робкий,
Долгий путь ты начала
Еле видной тропкой.

Но роняю этот след
На твоём восходе,
Видя полдень дальних лет
В синем небосводе.

И одна, быть может (что ж,
Коль уйду из круга),
Ты с волнением прочтёшь
Эту руку друга.

Слышишь, я тебя люблю,
О тебе тоскую.
Это я тебя леплю –
Ты поймёшь, какую.

Чтобы мог прямясь расти
Стебель долгожданный,
Огражу твои пути
От своих блужданий.

Взвесив мир, как на весах,
С горем и игрою,
Ничего не навязав,
Всё тебе открою.

Чтобы в выборе друзей
Шла, полна свободы,
Чтобы черпала от всей
Роскоши природы,

Чтоб могла, чутка как ртуть,
Ты с моим участьем
Выбрать самый краткий путь
К самым трудным счастьям.

...Это я тебя творю
И, как с дальним эхом,
Сам тобою говорю
С двадцать первым веком.

1943


Океан

В мерной зыби текущих лет
Мне магнитным светит лучом
Стрелка знанья тайных примет,
Что присутствуют за плечом.

Не охватываемый людьми,
Чей скупой окоём – обман,
Существует великий мир,
Необъятный как океан.

Он такой большой ширины,
Он такого волненья полн,
Что за гребнем одной волны
Мы не видим простора волн.

Мы в нём плещемся, так малы,
И, смывая наши следы,
Океан качает валы
На хребты похожей воды.

Но, познать дерзнувшие мир,
Мы и сами вместили мир.
Мы, познавшие океан,
Стали сами как океан.

Можно только часть угадать,
И того сказать не успеть,
Сколько мы обязаны дать,
Сколько песен должны мы спеть.

Я недаром природу пью.
Я за то благодарен ей,
Что, познав красоту ничью,
Взял и сделал её своей.

Но хочу её передать,
Всех созвать к себе, как на пир,
И ещё один мир создать,
И такой же большой, как мир.

1945


Алмаз

Алмаз, таящийся во мне,
Шлифуя, бережно вращаю
И к людям грани обращаю,
Светящиеся в глубине.

Игру их преломляет лира,
Но малодушная толпа
Без подтвержденья ювелира
И равнодушна, и слепа.

1945


О небе

В городе –
                  в гомоне
                  в грохоте, –
                  кажется, где бы
Встретить большую природу,
                  подобную чуду?
Взгляд опрокинь
                      в бездонное звёздное небо
И утони в нём:
                      оно над тобою повсюду.

1947


Память-растратчица

Память, бешеный художник!
Сколько ты в себе вмещаешь
Красоты необозримой,
Нерастраченных страстей?

Сколько знаешь соответствий,
Адресов, деталей, былей,
Обнимаешь океаны
И ваяешь кручи гор!

Память, ты скупая скряга
И растратчица слепая!
Ты и копишь и транжиришь
Бездны лет и уймы вёрст!

Как я нем перед тобою,
Всё объемлющая память,
Как слова косноязычны,
Как бессилен мой язык.

1947


Автострада

Мы привыкли к особым правам,
К своеволью железных дорог, –
Всё позволено насыпям, рвам,
Все насквозь, ничего поперёк.

Но взгляни на эпоху вперёд:
Там иные законы царят.
На века предначертан черёд
Торжеству скоростных автострад.

Целый мир превратился в проспект.
Всё, что накрест, – лишь под или над.
Только шин межпланетный разбег,
Только скорости свистом пьянят.

И летят, полоса к полосе,
Выше прошлых преград и путей,
Голубые сквозные шоссе,
Русла высших шальных скоростей.

В них грядущей фантастики гул,
Вещий знак на планетном челе.
Это новой стихии разгул,
Это новый ландшафт на Земле.

1947


Солнечная буря

Думал, буря – это небо в тучах,
Грома грохот, молний кавардак,
Бег смерчей, как призраки летучих,
Чёрной гибелью грозящий мрак.

А сегодня небо дивно сине,
Только брызги стелются как дым.
Мы летим по голубой пустыне,
По барханам, буйно голубым.

Пусть валы белы от мыльных шквалов
И огромен каждый как хребет, –
Что нам эти волны в восемь баллов,
Если в десять баллов хлещет свет!

В пенном водно-солнечном сумбуре
С блеском ртути спутана лазурь.
Если это счастье – тоже буря, –
Мы беднеем, избегая бурь!

1948


Над Нерлью

В поле, отрешённо одинок.
Шейкой, тонкой, словно стебелёк,
Трепетный поддержан огонёк,
Как бутон, рождающий цветок.

Будто луковка точнейшей выточки
Пламя свечки куполом сомкнулось.
Это девочка, привстав на цыпочки.
С поцелуем к солнцу потянулась.

В сини так и канула бы немо
К выси устремлённая слеза.
Попытавшаяся капнуть в небо,
Позабыв, что улететь нельзя.

Середина 1950-х


Граница Тибета

Парящий уровень надмирной белизны
Над километрами одевшей землю дымки.
Окраина иной, несбыточной страны.
Вершины-призраки, престолы-невидимки.

Безмерна глубина, бездонна синева,
И сроки смещены, и ракурсы двояки.
И, канувших времён немые существа,
Пасутся мудрые, всё помнящие яки.

1958


Крубер

                         А пьяный смотрит сквозь меня
                         В окно – и говорит: – Светает
                                                              С.Парнок

А был профессор Крубер –
Хороший землевед.
Он чувствовал, что крупен,
Он ведал целый свет.

Разрозненные души
К слиянию маня,
Он глушью их задушен,
Предчувствовал меня.

Прося и протестуя,
Он, вдруг прозрев, постиг,
Что сам не существует
В стекле зеркал пустых.

Он, словно в вышней башне,
Жёг ясности маяк.
А увезли в рубашке
С диагнозом «маньяк».

Пигмеи торжествуют,
Науку гонят вкось,
А он не существует –
В него глядят насквозь.

1964


Морское око^*)

Венцом сторожевые вехи
Вершин подъяты.
Как немигающие веки,
Раскрыты скаты.

Привет морей таят озёрца,
Очам подобясь, –
Фантазией какого горца
Рождённый образ?

Улиткой глубина морская
По тайным жёрлам,
Глаза на рожках выпуская,
Их ввысь простёрла.

Так светит истина сквозь шторы
Смежённых створок.
Так, проницающий затворы,
Художник зорок.

1966


Дым необходимости

Ощущать привычной примесью
Мы приучены за годы
Едкий дым необходимости
В чистом воздухе свободы.

А подчас полны терпимостью
И смакуем привкус дыма...
Но считать необходимостью
Так ли всё необходимо?

Учит нас сама бездымная
Прояснённость небосвода:
Обходить необходимое!
Находить пути обхода!

1968


Память пространства

Гудит простор торжественнее месс,
Скользят виденья лёгкими стопами...
Я, как людские, слышу души мест,
Копящие пространственную память.

Они лишь внешне скованно немы, –
Таятся в них хвалы, хулы, раздоры, –
Свидетельствуют долы и холмы!
Витийствуют теснины и просторы!

Пространство сберегает каждый след,
Как ни был он расплывчат или хрупок,
Ведя в магнитных лентах запись лет,
Добра и зла, поступков и уступок.

Живёшь, с былым забывчиво простясь,
Но вдруг напомнит бедственность наследий
Какие страшные куски пространств
Болят от совершавшихся трагедий!

Хор, разновременно многоголос,
Поёт, звуча то громче, то угрюмей,
Горами гроз, урочищами слёз,
Озёрами раздолий и раздумий...

В тех зеркалах запечатлён и я,
Как в неких тайновидящих бассейнах.
Неизгладимо вбита колея
В моих путях – паденьях и спасеньях.

Театры битв, арены дружб и распрь
Непререкаемую пишут повесть.
Несу, как чашу правды без прикрас,
Пространство-память и пространство-совесть.

1970


Геометрия горожанина

Мне как милость судьбой пожалована
И пристрастий многих огромнее
Геометрия горожанина,
Обернувшаяся гармонией.

Мне кварталы города – ритмами,
Музыкальны углы и улицы,
Переулки им служат рифмами,
И бульвары в пары рифмуются.

Я, как гимну, площади радуюсь,
Развороты звучат аккордами.
Рад, что долог певучий радиус,
Рад, что дуги стянуты хордами.

Всею жизнью пространство славящий,
Не отдам ни на что в обмен
Гулких улиц лады и клавиши –
Мой родной аккомпанемент.

1970


Поэзия и явь (Гуси-лебеди)

Предпочту одну мечту лелеять,
Чтить немую суть и скрытый запax...
Двигался по суше чудо-лебедь
На гусиных шлёпающих лапах.

1970


Неужели снова

Кто-то где-то стрелку перевёл,
Кто-то где-то опустил шлагбаум,
И опять разнуздан произвол,
И опять не ходим, а шагаем?

Вопли, клятвы в верности до гроба,
А поди по правде приценись –
Ширилась чудовищная проба
На беспрекословность и цинизм.

Снова грянем славу с величаньем
Порождённым нами же исчадьям,
Лишь грустя, как людям тяжело
Делать сто раз сознанное зло?

1971


Китежи

Плотин не перепилишь, не осилишь.
Не ходят бабы, сено шевеля.
Мир холодят тела водохранилищ –
В них, словно Китеж, канули поля.

Перерасчётами ли переспоришь
Слепой энергетический барыш?
Но многократно горестнее горечь,
Что затопленье душ – страшней чем крыш.

1975–1982


Завет-совет

Грешите и тут же просите прощенья,
Чтобы ощутить, обойдясь без взыскания,
И удовольствие от нарушения,
И комплимент за раскаянье.

1976


Небесное равновесье

На общем уровне, простёртом плоско,
Висят горизонтальней потолка,
Как по шнуру иль под горшок причёска,
Подрезанные снизу облака.

Невидимой поверхностью подбита
Пушистых изваяний череда.
Подмётками, как конские копыта,
Подкованы небесные стада.

Каким туманом нужно взгляд окутать,
В какую погрузиться слепоту,
Чтобы взбрело взболтать и перепутать
Небесных равновесий лепоту?!

1983–1991


Благодать

Глубь голубая беззвучно гулка,
Внутренним светом светла.
Плавают ласковые облака,
Ластящиеся тела.

Лучшее ль ведаю – как угадать –
То, что нельзя превзойти?
Может быть, это и есть благодать –
Свет на вершине пути?

1986–1992


Вечерние тени

Когда пейзаж рисуется полней?
Коль нет вечерней чёткости теней
Иль контуров, утрированных утром,
Он выглядит никчёмным, плоским, утлым.

Дневных сияний сбросив пелену,
Ландшафт приобретает глубину:
Когда кулисы план за план заходят,
Их абрисами тени верховодят.

Напрасно щедрым празднеством дразня,
Глаза слепит оптимистичность дня.
В вечерних красках больше разночтений,
В косоприцельном свете резче тени.

1992


Чёрные цифры

Землю опутали страшные годы.
Светлых уже и не ждём новостей.
Цифры привычны, как в сводках погоды
– Только не температур, а смертей.

Бесий азарт разыгрался, неистов,
В пренебреженьи границы грехов.
Превзойдены геноциды нацистов
С благословенья гуманных верхов.

Очередями стрекочут трещотки,
Взрывами пороха твердь обожгло.
Смерти несметны, лишь щёлкают счёты,
На мониторах мигают табло.

Спущены с цепи, не знают предела
Марши скелетов, трупов толпа.
Истым статистикам только и дела
В «Апофеозах» считать черепа.

Вспучился, взбычился бед преизбыток.
Сколько же их, упырей-кровопийц!
Если растёт исчисленье убитых, –
Множится и поголовье убийц.

1992


Юрий Ефремов.
1. Поэзия пространства. Советский писатель, М., 1973.
2. Вдогонку. Рекламная библиотечка поэзии. РБП, М., 1993.
3. Из неопубликованного. Рекламная библиотечка поэзии. РБП, М., 1994.
4. Перед концом тысячелетья. Московская организация Союза писателей РФ. М., 1997.
5. Из архива семьи Ефремовых.