Да, этотъ мiръ – совсѣмъ не мой…
Мой мiръ – мiръ грезъ, какъ утро чистыхъ,
Мой мiръ – мiръ красокъ золотистыхъ,
Въ немъ отдыхаю я душой…
Поймешь ли ты?! – я одинокъ,
Среди людей мнѣ нѣтъ покою,
И я отъ нихъ своей душою
Какъ небо отъ земли, далекъ!
[Блюменау 1907, с. 3]
Поцѣлуи руки выше кисти,
Ужъ не такъ обаятельно-чисты,
Какъ любви еще дѣтской мечтанье
Въ еле-слышномъ весны трепетаньи…
Этимъ страстнымъ и жгучимъ лобзаньемъ
Какъ послѣднимъ, предсмертнымъ прощаньемъ
Разстаются святая любовь,
Юность грезъ, невозвратная вновь…
И одежды на землю спадаютъ,
Грудь и плечи для глазъ открываютъ,
Вотъ нагая ея красота…
Еще мигъ… и угасла мечта…
[Блюменау 1907, с. 36]
Весеннiй постъ
Слышишь, льется звонъ вечернiй,
Гдѣ-то грустно замирая,
Въ тепломъ воздухѣ размѣрнѣй
Волны звуковъ отдѣляя?
Слышишь, слышишь стукъ пролетокъ?
Онъ тебѣ сказалъ ли тоже,
Что весна опять вернулась,
Но прекраснѣй и моложе…
Разсказалъ ли онъ, что снова
Сердце ожило въ участьи,
И душа опять готова
Вѣрить въ солнце, въ утро, въ счастье!?
[Блюменау 1907, с. 39]
Пасха
Перезвонъ несется,
Постъ смѣнился Пасхой,
И весна смѣется,
Блещетъ яркой краской…
Говоръ… шумъ… волненье…
Суетня повсюду…
Вотъ – въ чемъ вдохновенье,
Вотъ, гдѣ искра чуда.
[Блюменау 1907, с. 40]
Пасхальная заутреня
Смѣются, заливаются,
Гудятъ колокола,
И звѣзды зажигаются,
И въ звѣздахъ таетъ мгла…
Весеннiй звонъ, пасхальный звонъ
Не устаетъ звенѣть,
Кругомъ трезвонъ со всѣхъ сторонъ,
Гремитъ литая мѣдь…
«Христосъ воскресе», свѣчи взявъ,
Поютъ толпы людей:
«Изъ мертвыхъ смертью смерть поправъ…»
Разносится сильнѣй…
И звонъ и хоръ сливаются,
Святая ночь пришла…
Смѣются, откликаются,
Гурлятъ колокола…
[Блюменау 1907, с. 40–41]
Жемчужины
Разорвалась нить жемчужинъ
Дорогого ожерелья,
Безъ тоски она глядѣла,
Какъ разсыпалися перлы…
Разорвалось ожерелье
Чистыхъ грезъ, какъ вешнiй воздухъ,
И съ тоской она сознала,
Что порвалась нить жемчужинъ…
[Блюменау 1907, с. 54]
Эскизъ
Тонкой шелковою ниткой
Маргаритку съ маргариткой
Ты въ букетъ связала нѣжный,
И махровые цвѣты
Подбирать старалась ты
Съ розоватымъ – бѣлоснѣжный…
И, смѣясь, ты мнѣ сказала:
«Въ изысканьи идеала
Нарисуйте маргаритки
Только этихъ двухъ цвѣтовъ,
Мой букетъ для васъ готовъ,
Вамъ модель связали нитки…»
И умѣлою рукою
Восхищенный красотою,
Я эскизъ обвѣялъ сказкой.
«Ну…» – сказала грустно ты:
«Ваши блѣдные цвѣты
Пахнутъ масляною краской…»
[Блюменау 1907, с. 119–120]
Въ монастырѣ
Просыпалася весна,
Какъ-то странно въ сердцѣ было
Одиночества волна
Сердце грустью окружила…
И забывъ простора ширь,
Чаръ весеннихъ избѣгая,
Въ молчаливый монастырь
Я вошелъ, не замѣчая…
Новый, чудный ароматъ
Несъ мнѣ въ сердце вдохновенье,
И слеза закрыла взглядъ,
И дрожала грудь въ волненьи.
Солнце падало въ окно,
Разливая свѣтъ вечернiй,
И скрывалося оно
У Христа въ вѣнкѣ изъ тернiй…
И я слышалъ, глядя въ тьму,
Послѣ уличнаго крика:
«Кресту Твоему
Поклоняемся, Владыко…»
[Блюменау 1907, с. 178–179]
Дворецъ солнца (Изъ Овидiя)
Солнца чертогъ высоко подымался на стройныхъ колоннахъ,
Золотомъ чистымъ сiялъ онъ и бронзой, горящей, какъ пламя.
Спереди верхъ былъ покрытъ изваяньями кости слоновой,
Двери двойныя горѣли серебряным блескомъ.
Весь матерьялъ превзошло тутъ искусство. Работою чудной
Мульциберъ море явилъ, окружавшее сушу и землю.
Боги въ прозрачныхъ водахъ находилися цвѣта лазури:
Былъ тутъ звучащiй Тритонъ и Протей, измѣняющiй виды,
И Эгеонъ, необъятныхъ китовъ державшiй руками,
Тутъ же Дорида была съ дочерьми, изъ которыхъ иныя
Плавали въ чистыхъ волнахъ, а другiя, сидя на утесахъ,
Зеленоватые кудри сушили на солнцѣ. Иныхъ же
Рыбы везли на спинахъ… Всѣ онѣ межъ собой непохожи.
Впрочемъ, есть сходство въ наружности, какъ у сестеръ и бываетъ.
Люди и звѣри, и рѣки виднѣлись… лѣса съ городами.
Были на сушѣ и нимфы съ другими еще божествами.
Ярко сiяло надъ ними лазурное звѣздное небо,
И на каждыхъ дверяхъ по шести было ясныхъ созвѣздiй.
[Блюменау 1907, с. 192–193]
Изъ Энеиды Вергилiя
(II, 195–227)
Такъ мы повѣрили всѣ, увлеченные рѣчью Синона,
Хитрою рѣчью его… Насъ плѣнили притворныя слезы,
Насъ, что не могъ одолѣть ни Тидидъ, ни Ахиллъ изъ Лариссы,
Ни войны десять лѣтъ, ни судовъ непрiятельскихъ сила.
Тутъ представляется намъ, безъ того ужъ несчастнымъ троянцамъ,
Зрѣлище, ужаса полное, наши сердца потрясая,
Всѣ мы приходимъ въ смущенье отъ столь неожиданной сцены:
Лаокоонъ – жрецъ Нептуна – судьбою избранный, большую
Жертву принесъ на алтарь и торжественно дѣло свершаетъ…
Вдругъ… какiя-то два существа… по спокойному морю
Отъ Тенедоса (рассказывать страшно) плывутъ, извивая
Тѣло огромными кольцами… ближе, все ближе, то – змѣи.
Тяжестью тѣлъ налегли они на воды, и неуклонно,
Не упуская другъ друга, стремятся къ широкому брегу…
Грудь ихъ прямо торчитъ среди волнъ, и кровавые гребни
Видны надъ синей пучиной… А тѣло скользитъ остальное,
По морю свой безконечный хребетъ изгибая, какъ кольца…
Шумъ раздается… то вспѣнились моря широкаго волны…
Вотъ ужъ на камнѣ они… Страшной яростью пышутъ ихъ очи,
Словно огнемъ налитыя отъ гнѣва и алою кровью…
И, зловѣще шипя, языками дрожащими лижутъ
Черныя пасти свои… мы при зрѣлищѣ этомъ отъ страха
Всѣ разбѣжались отсюда, дрожа и блѣднѣя… а змѣи
Вѣрнымъ движеньемъ своимъ устремляются къ Лаокоону…
Оба сначала его сыновей малолѣтнихъ схватили,
Лентой обвили тѣла и кусаютъ и гложутъ несчастныхъ…
Горе объемлетъ отца… Онъ кидается дѣтямъ на помощь,
Мечъ обнажаетъ… Напрасно! – могучими кольцами связанъ,
Вотъ уже дважды они обхватили его посрединѣ,
Дважды уже обвилися вкругъ шеи чешуйчатымъ тѣломъ,
Высятся грозно надъ нимъ головою и поднятой выей…
Онъ же, повязки держа, облитыя слюной ядовитой,
Гнойною черной слюною, то силится снять съ себя кольца,
То къ небесамъ подымаетъ отчаянья полные крики…
Такъ же мычитъ раздражающе быкъ, когда раненъ бѣжитъ онъ,
Жертвенникъ пышный оставивъ, стараясь, чтобъ выпалъ изъ шеи
Острый топоръ, неумѣло вонзенный нетвердой рукою…
Оба дракона межъ тѣмъ уползаютъ поспѣшно оттуда
Къ храму высокому, къ замку ползутъ Тритониды жестокой
И скрываются тамъ подъ щитомъ у подножья богини.
АНТОЛОГIЯ
III
Поэтъ предостерегаетъ мальчика
Не спѣши, мой мальчикъ рѣзвый,
Ласки женщины извѣдать,
Въ нихъ таится смертный ядъ,
Въ этихъ ласкахъ вмигъ увянетъ
Навсегда и безвозвратно
Прелесть юности твоей.
Раннимъ утромъ вмѣстѣ съ солнцемъ
Пробудясь, карминомъ яркимъ
Ты не красишь влажныхъ губъ,
Не струитъ твое дыханье
Запахъ гнилости тлетворной,
Какъ увядшiе цвѣты.
Послѣ сна короткой ночи
Чистый взоръ не окаймляютъ
Темно-синiе круги,
Нѣтъ томленья въ юномъ тѣлѣ,
Смѣло каждое движенье
И задоренъ юный смѣхъ.
Въ каждой вѣткѣ слышишь трепетъ,
Утра чувствуешь дыханье
Въ каждой капелькѣ росы,
И, смѣясь надъ соннымъ старцемъ,
Съ крикомъ, щелкая бичами,
Гонишь блеющихъ овецъ.
Въ знойный полдень, снявъ одежды,
Обожженный жаркимъ солнцемъ,
Разбиваешь гладь зеркалъ,
И звенитъ твой звонкiй голосъ,
И въ отвѣтъ стада смѣются,
И звенятъ осколки брызгъ.
Въ этотъ часъ не разъ я видѣлъ,
Подходила, словно серна,
Та, которой сладокъ ядъ.
Бойся, мальчикъ, мальчикъ рѣзвый,
И не пей изъ устъ карминныхъ
Ядовитаго вина.
[Ильинский-Блюменау 1913, с. 10–11]
IV
Ревнующему мальчику
Мальчикъ, дай скорѣй вина,
Убери мой столъ цвѣтами,
Ночь веселую безъ сна
Провести хочу съ друзьями...
Положи куренiй въ пламя –
Пусть струится ароматъ,
Къ намъ придетъ, мы знаемъ сами,
Та, которой сладокъ ядъ.
Рѣзвый мальчикъ, что съ тобой?
Слезы въ глазкахъ заблестѣли,
Смолкнулъ смѣхъ задорный твой,
Отвѣчаешь еле-еле...
Что съ тобою въ самомъ дѣлѣ?
Иль, быть можетъ, ты не радъ,
Что придетъ въ разгаръ веселiй
Та, которой сладокъ ядъ?
Ну, конечно, такъ и есть:
Мой ревнивецъ своенравный
Съ ней хотѣлъ бы рядомъ сѣсть,
Словно всадникъ равноправный.
Мальчикъ рѣзвый, мальчикъ славный,
Все открылъ твой грустный взглядъ –
Сердце ранила недавно
Та, которой сладокъ ядъ.
Но послушай, мой шалунъ,
Въ звукахъ лиры и тимпана
Все уснетъ подъ пѣнье струнъ,
Отъ вина все станетъ пьяно...
И, покинувъ утромъ рано
Полусонныхъ старцевъ рядъ,
Зацѣлуетъ мальчугана
Та, которой сладокъ ядъ.
[Ильинский-Блюменау 1913, с. 12–13]
Ямбы
I
Поэтъ
Совсѣмъ онъ мыслитъ по другому,
И чуждый всѣхъ, и чуждый всѣмъ
Онъ вѣчно молится Святому,
Къ тревогамъ жизни глухъ и нѣмъ.
Вокругъ него клокочутъ страсти,
Расчеты жизни и труда,
А онъ въ своемъ глубокомъ счастьи
До нихъ не сходитъ никогда.
Онъ золъ людскихъ кругомъ не видитъ,
Душою чистой мiръ любя,
И если кто-нибудь обидитъ,
Уходитъ глубже самъ въ себя.
Въ нѣмой тоскѣ, въ уединеньи
Скорбитъ онъ сердцемъ объ одномъ,
Что мiръ великъ въ своемъ твореньи,
Лишь онъ одинъ ничтоженъ въ немъ.
[Ильинский-Блюменау 1913, с. 14]
V
Паутина
Я крѣпко двери всѣ закрою,
Я обожгу глаза твои,
Отдавшись сладкому покою
Въ сѣтяхъ обмана и любви.
Любовный узелъ перепутанъ
Узоромъ тонкихъ паутинъ,
Паукъ не дремлетъ, вѣчно тутъ онъ
Среди обломковъ и руинъ.
Въ узоръ онъ нить за нитью вяжетъ,
И, заволакивая тьму,
Онъ чаръ любовныхъ не разскажетъ
И не откроетъ никому.
[Ильинский-Блюменау 1913, с. 19]
Гимнъ 1914 года
Слова и музыка Александра Ильинскаго-Блюменау
Переводъ на франц. Сергѣя Шервинскаго
Смѣло, братья, мы въ бой пойдемъ!
Кинемъ женъ, и дѣтей, и домъ.
Пусть не плачутъ объ насъ они –
Богъ-Господь ихъ сохрани!
Сiяетъ свѣчами Божiй храмъ.
Молитвы дѣтей несутся къ небесамъ:
«Богъ-Господь! Богъ-Господь! насъ услышь
И силы дай отцамъ!»
Правое дѣло отлито изъ мѣди,
Ждетъ насъ въ отчизнѣ великiй пиръ.
Гордо и смѣло придемъ мы къ побѣдѣ,
И воцарится надъ мiромъ миръ.
Смѣло, братья, мы въ бой пойдемъ!
Кинемъ женъ, и дѣтей, и домъ.
Пусть не плачутъ объ насъ они,
Богъ-Господь ихъ сохрани, сохрани!
[НИОР РГБ. Ф. 677, к. 1, ед. хр. 18. Л. 11–12]
Публикуется впервые
Переводы
Анил Кумара
«Восход солнца»
Летучих тонких тучек стая
Разорвалась…
Туман растаял…
Небесный свод, как покрывалом,
Покрыт зари румянцем алым…
Сжат горизонт полоской красной…
Восток оделся в пурпур пышный…
Исчезли звезды…
Тьмы неслышной
Ночные призраки угасли…
Вот-вот сверкнет луч солнца острый,
Лучи вслед спустятся, как знамя…
Связав с землей свод неба мостом,
Льет утро благодать над нами…
И неба голубого благость,
Смирив души людской гордыню,
Утишит боль, страданий тягость,
Мощь взвихрит скрытую доныне…
А ты?!.. А ты – многострадальный!
Ты, сын земли!
Восстань, могучий!
И словом властным, словом жгучим
Сон прогони земли печальный!
Тогда и солнце будет краше,
Полнее будет счастье наше,
И влагою живой омыт,
Мир в новых всходах заблестит…
Перевели с хинди Александр Ильинский и А.И.Гладышева
Автограф, шариковая ручка
[НИОР РГБ. Ф. 677, к. 3, ед. хр. 40. Л. 1–2]
Публикуется впервые
Сулейман Рустем-Задэ
«В кузнице»
(Из книги «К радости»)
Поет, поет и, устали не зная,
Над наковальней четко пляшет молот,
У кузнеца улыбку вызывая.
Он сыплет искры, в брызги весь измолот…
Шум огненный летит из горна пасти,
По кузнице день целый гул гуляет;
Как будто бы справляя свадьбы праздник,
Сталь н?ковальни шумный марш играет.
Кипит работа… Не стоят без дела
Мозолистые руки кузнеца.
Кипит в душе мечта, вливаясь в тело.
И кажется, цвесть будет без конца.
1928
Перевел А.Ильинский-Блюменау
Автограф, фиолетовые чернила.
[НИОР РГБ. Ф. 677, к. 3, ед. хр. 46. Л. 1–1 об.]
Публикуется впервые
Витторио Альфиери
«Боец отчизны в дни ее печали,
Скажи, чего твой хочет гнев тревожный
От стаи псов и чуждой и ничтожной,
Разбившей в прах священных прав скрижали?
Зачем, мечтою озаряя дали,
Зажег ты звезды правды непреложной
В век вздорных распрей, дрязг и басни ложной,
Где алчный дух обрящет мир едва ли?» –
– «Да, сын мой, век наш – век неблагодарный,
И тех ждет гибель, кто на все взирает,
Забыв любовь, идя со всеми в ногу!
И если свет скрыт подлостью базарной,
Дух не трепещет, ум не рассуждает, –
Мое величье озарит дорогу!»
Перевел Александр Ильинский.
– «О, титан, испытанный в борьбе за Италию!
Чего хочет гнев твой священно-тревожный
От чуждой тебе этой стаи ничтожной,
Разбившей в прах законов скрижали?
Зачем целью сверкающей озарил ты дали
И зажег звезды в правде непреложной,
В век вздорных распрей, в век басни ложной,
Где правды жаждущий не захлебнется едва ли?»
– «Да, сын мой, век наш – век неблагодарный,
<утрата бумаги> низко, кто на все взирает
Без любви и гнева, идя со всеми в ногу!
И когда дурной помысел слит с подлостью базарной,
Сердце не трепещет и ум не рассуждает, –
Растет мое величье, озаряя дорогу!»
1960-е гг.
Машинопись, обгоревшие листы бумаги с утратами.
[НИОР РГБ. Ф. 677, к. 3, ед. хр. 34. Л. 1–2]
Публикуется впервые
Сароджини Найду
«К Индии»
Век юная от незапамятных времен!
Восстань, о Мать!
Из мрака возродись ты!
И пусть твой лик,
Невесты лик лучистый,
Предстанет новой славой озарен!
Народ, томясь в оковах темноты,
Тебя зовет, мечтая о рассвете…
О Родина, проснись!
Зачем же дремлешь ты,
Когда защиты ждут
Твои, Отчизна, дети!
Пусть множит блеск побед и громких слав
Твое грядущее на благо человека!
Проснись, о Родина!
И да венчает лавр
Твою главу, венчанную от века!
[1910-е гг.]
Перевели с английского Александр Ильинский и А.И. Гладышева [1940-е гг.]
Автограф, шариковая ручка.
[НИОР РГБ. Ф. 677, к. 3, ед. хр. 43. Л. 1–2]
Публикуется впервые
ЛИТЕРАТУРА:
Блюменау 1907 – Александр Блюменау. Amores.
М.: Типография Г. Лисснера и Д. Собко, 1907.
Ильинский-Блюменау 1913 – Круговая чаша: десять московских поэтов.
М.: Типо-лит. Т-ва И.Н. Кушнерев и К°, 1913.
НИОР РГБ – Ф. 677 (А.А. Ильинский-Блюменау), к. 1, ед. хр. 18.
Л. 11 – 12, к. 3, ед. хр. 34. Л. 1 – 2; ед. хр. 40. Л. 1 – 2;
ед. хр. 43. Л. 1 – 2; ед. хр. 46. Л. 1 – 1 об.
Уланова А.В. Александр Ильинский-Блюменау. Возвращение забытого имени.
(К 130-летию со дня рождения) // Румянцевские чтения-2015.
Материалы международной научной конференции.
М.: Пашков дом, 2015. Т. 2. С. 158 – 162.
