Игра в бисер

Как хорошо в усердьи кропотливом
Перебирать блестящий бисер слов,
Чтобы видения своих заветных снов
Запечатлеть в узоре прихотливом.

Как Золушка, размеренным движеньем
Я разгребаю пепел и песок,
И Феи еле слышный голосок
Пророчит чудо и преображенье.

Алхимии прилежный тихий труд
Рождает истин философский камень,
И гравия обломки под ногами
Вдруг золотыми гранями блеснут.

Забудутся смятенье и позор,
Истают неприступные преграды,
И мне останется негаданной наградой
Моих стихов запутанный узор.

1991


Прогулка

Предзимних сумерек печаль:
Всё мягче свет, всё глуше звуки
И льдинок хрупкая печать
На лужах. Тротуары сухи.
Спокоен шаг. Озябли руки.
Синеет даль.

Воспоминаний пёстрый сор
Сдувает равнодушный ветер –
Так поутру на ярком свете
Снов распадается узор.

Растаял медленный дымок,
И светел пепел сигареты.
Размеренной ходьбой согретый,
Смягчается в груди комок.
Тихонько падает снежок.

Заиндевелых веток сеть
Заброшена, как невод, в небо,
А тонкий серп, как ломтик хлеба,
Оставлен в воздухе висеть.
И что-то жмёт, где сердце, слева…
Терпеть. Терпеть.

1991


Сны

Уходит в сны несбывшаяся явь,
Как в монастырь из мира – в подсознанье,
Чтоб в тишине продолжить созиданье,
Соединить разорванную связь;
Но трудно различить задуманное зданье
Сквозь миражей причудливую вязь.

Язык ночей запутан и коряв,
Их синтаксис таинственный неясен,
И толкователей натужный труд напрасен –
Мирянам не познать монастыря устав.

А сна фрегат уж поднял якоря
И тает в синеве, прозрачен и прекрасен.
Его маршрут неведом и опасен –
Темны и глубоки ночных миров моря.

1992


Оттепель

Откуда ты, весенний ветер,
Как ты прорвался сквозь мороз,
Какие ветреные вести
От волн Атлантики принёс?

Как чужестранец в зимних залах,
Ты возбудил восторг и зависть,
И твой апрельский терпкий запах
Заманивает – на Запад,
Где авантюры лёгкий дух –
Парижский боевой петух
С кривыми шпорами на лапах,
Где нет зимы, где юбки мини,
Где на немыслимой витрине
Бессчётны полчища сыров,
И дичи, и морских даров –
Точь-в точь как в Лувре, на картине
Фламандских старых мастеров.

А здесь всего лишь талый снег,
Неба синь, резкий свет,
Январской оттепели слякоть,
И нет весны, и впору плакать
О том, что исключений нет
И скоро северная стужа
Опять наложит свой арест
На опрометчивые лужи
И легкомысленный зюйд-вест.

1992


Без глаголов

Беззакатный майский вечер.
Свежий ветер. Лёгкий тополиный пух.
Терпкий дух
Молодой травы.
Силуэт полупрозрачных крон
Светел.
Светофора блёклый цвет – в тон
Зелени листвы.

Еле слышный сонный звон –
Дальний зов колоколов –
И тяжкий стон
Тормозов. Вечер.
Призрачный, неверный свет.
Желтизна окон.

Лёгок тополёвый пух,
Долог незнакомый путь,
Северного неба круг
Светел.

1992


Живые вещи

С какою гордою осанкой
Стоят, прищурившись хитро,
Светильники, что спозаранку
На эскалаторе метро
Нам день предвосхищают новый –
И льётся радугой лиловой
Свет сквозь рифлёное стекло.

На улице уже светло.
От утренней росы свежея,
Ненужные в лучах зари,
Как цапли, дремлют фонари,
Согнув натруженные шеи.

Потягиваясь и зевая,
Ленивая змея трамвая
У остановки улеглась.
В её зияющую пасть
Отважный пассажир ныряет,
И машет листьями вослед
Пугливых лип кордебалет.

А на асфальте тихо умирает
Простреленный компостером билет.

1992


Утиная охота

Выстрел охотника. Грузная птица,
Шумно взлетевшая из
Камышей, неуклюже кренится
И медленно падает вниз,
Подстреленная на лету.
Ату! –
Как пущенная из лука,
Рыжая великолепная сука
Стремится
В заросли, по воде –
Туда, где болотная тина, где
Среди высоких стеблей тростника
Утка пытается затаиться.

Тише! Ни звука!
Здесь сумрачно, словно на дне колодца.
Кажется, перебито крыло – это ещё не беда,
Может, ещё обойдётся…
Пока
Не приблизился страшный собачий лай, пока
Есть ещё время – надо бы отвести от гнезда,
Туда,
Подальше от родного болотца.

Но откуда эти кровавые пузыри?
Нежнорозовые, цвета зари
Утром, до выстрела – кажется, миновали века…
Очень красиво: красное на зелёном,
Как у Антониони…
И кружится голова. Ясно – потеря крови.
Сосредоточимся: раз, два, три!
Встанем на ноги! Но
Подняться не удаётся –
Теперь уже всё равно
Не одолеть свинцовую тяжесть дроби.
Да, надо бы отвести от гнезда…

Спокойна, как в глубине колодца,
Кровью окрашенная вода.

1992


Она уходит – и пространство
Пустеет. Даль всё голубей
Над необьятностью зыбей,
Всё призрачнее постоянство,
И рассыпается шаманство,
Как перья белых голубей.

А остаётся – привкус соли,
Морские брызги на губах,
Да горечь, да неясный страх,
Ночные головные боли
И, памятью о прежней доле, –
Песок, скрипящий на зубах.

Так камень, брошенный на пляже
К волнам небрежною рукой,
Попрыгает разок-другой,
На солнце мокрый бок покажет –
Но всё равно навеки ляжет
На дно – и обретёт покой.

1992


Волжский этюд

Как грубо тискает тебя тяжёлый плот,
О волглая, наморщенная плоть
Волнуемой воды,
Чьё имя – Волга!
Недолго
Хранишь ты пенные бурунные следы,
Прорехи редкие, что белою кипенью
Вдруг обнажают пуховой испод,
Когда угрюмый теплоход
Проскальзывает смутной тенью
Меж двух встречающихся вод –

Дробящейся на мириады капель
Воды дождя – и той, что снизу
Вздымает гребня острое ребро.
Как хороша их родственная близость!
Как лихо ветра беспощадный скальпель
Вскрывает волн прохладное нутро –
И тихо светится сквозь джинсовую сизость
Застенчивое рыбье серебро.

1992


Осеннее сжигание мусора

Я раздуваю уголёк,
Я охраняю огонёк
От сырости, от непогоды,
От недостатка кислорода.
Пусть не способствует природа –
Я раздуваю уголёк.

Я положу на уголок
Сухого хвороста остатки,
Своей исписанной тетрадки
Уже ненужные листы
И туго скрученные прядки –
Трескучий порох бересты.

А ветер рвётся сквозь кусты,
И листьев облетевших ворох
Кружит, и не смолкает шорох,
И ветви чёрные пусты.

Я ровно, терпеливо дую,
Присвистываю и колдую…
Ну как, мой рыженький зверёк,
Мой негасимый огонёк,
Доволен? Всё теперь в порядке?
Он слаб, но жив ещё пока.
Он съел листы моей тетрадки.
Колышутся, как в лихорадке,
Его горячие бока.

О, мой единственный, мой верный,
Горячий, маленький, живой,
Накормленный сухой травой,
Очищенный от всякой скверны,
Не избалованный судьбой!

А ветер задувает в спину,
И ест глаза проклятый дым
И на прозрачную осину
Ложится облаком седым.

1993


НЛО

А может, впрямь Иван-дурак,
Амур российских беспределов,
Со сна, небрежно, кое-как,
Почти не целясь, между делом,
На удивление селу
Пустил заветную стрелу?

Прощайся с тетивой натруженной,
Моя стрела!
Я знаю – ты достигнешь суженой,
Где б ни была.
Пускай твой путь петлист и кружен –
Не подведёшь,
А больше мне никто не нужен,
Едрёна вошь!

Перемахнув через ракиту,
Поверх церквушек и дерев,
Стрела выходит на орбиту,
О ветер перья оперев,

И на невидимом потоке
Хвостатой утренней звездой
Она восходит на востоке,
Грозя ненастьем и бедой.

Её полёт далёк и долог,
Она играет и звенит,
И озабоченный уфолог
Уже прищурился в зенит:

Там, высоко, сквозь сумрак тающий,
Как смутный дух оккультных сект,
Мерцает в небе сей летающий,
Но неопознанный объект.

Неутомимо, каждодневно
Он набирает высоту –
А лягушачая царевна
Уже примерила фату.

1993


Тверская вечером

О, как волнует каждый раз
Тот тихий сумеречный час,
Когда закат почти погас,
Но небо светло – и рекламы,
Как вычурные монограммы,
Плетут цветную канитель,
Раскрашивая акварель
Московских улиц. Вот огни
Автомобилей: ближе, ближе,
Сквозь россыпь светофорных вишен
Стремглав проносятся они –
Туда, где надпись «Пицца Хат»
Горит пунцовей, чем закат…
И нашу местную суровость
Смягчает в предвечерней мгле
Почти парижская лиловость,
И без сомненья на челе
Глядит луна в упор на запад,
Где Долгорукий мощным задом
Уселся в бронзовом седле.

1993


Радикулит

На синем безоблачном небе
Замысловатые фьорды –
Ёлок мохнатые руки,
Полные спелых шишек,
И даже несчастный калека,
Уродливый старый тополь
Тянет свои обрубки,
Стараясь казаться выше.

Лиловые кляксы флоксов
Разбрызганы вдоль дорожки,
Пряно и горько пахнут
Маминым днём рожденья…
Света и тени полосы,
И сыплет трухлявые крошки
Самодовольный дятел,
Дробящий сухое дерево.

Кажется, я рождаюсь заново –
Недаром так ломит спину!
Мучительно, осторожно
Проламывая скорлупу,
Кажется, режутся крылья
С болью между лопаток,
И морщится старая кожа
В глубокие складки на лбу.

А может, я выздоравливаю,
Прихожу понемногу в норму –
Вот и стихи получаются,
Правда, пока без рифм.
Крепнут на влажных грядках
Моркови упорные корни,
И медленно надуваются
Могучие туши тыкв.

1993


Измайловская

Снег ещё лежит между берёзами
Столь безлюдного Измайловского парка,
Средь бурых листьев, прошлогодней хвои
И неприкаянных пучков травы.
В полном соответствии с прогнозами
На текущую декаду марта,
Температура в ближнем Подмосковье,
А также на окраинах Москвы
Держится около нуля.
Дремлет полусонная земля.

Медленный вагон, слегка раскачиваясь,
Ненадолго вышел на поверхность.
Он пьян от ветра, пасмурного света,
Сырости и запаха сосны.
Снег приговорён – но не раскаялся,
Сохранил бессмысленную верность:
Ложась на рельсы, налагает вето
На дерзкую агрессию весны.

Двери закрываются – шварк!
Следующая – Измайловский парк.
Нас впереди нетерпеливо поджидают
Отверстый зев и узкий лаз туннеля.
Мы ухнем в глубь подземной преисподней,
Где гул и грохот заглушают речь.
А снег меж тем неотвратимо тает,
Он примет смерть в преддверии апреля –
Последний рыцарь ночи новогодней,
Сумевший верность до конца сберечь.

Он полежит ещё недели две,
И след его исчезнет на траве.

1995


Нет, Он меня не позабыл,
Послал желанную подмогу,
И жизнь, благодаренье Богу,
Взошла на горнюю дорогу
Под сенью распростёртых крыл.

Здесь воздух непривычно сух,
Прозрачен и слегка разрежен,
А ближний склон уже заснежен,
И голосу, что тих и нежен,
Внимает напряжённый слух.

Он слышен мне с недавних пор
Из недоступного далёка,
Куда не проникает око –
И мне уже не одиноко
Среди скупых отрогов гор.

Как мерный колокольный звон,
Он облегчает тягость будней,
Как сердца стук, как верный тон,
Как наслажденья лёгкий стон –
Но только глуше и подспудней.

1995


Моей дочери

Мы с тобой повязаны судьбой,
Строгим строем неизменных генов,
Общим знаком, что несёт с собой
Родственная кровь по синим венам.

Наш с тобой естественен союз,
Как снега зимой и зелень летом.
Только смерть сильнее наших уз –
Но не будем говорить об этом.

Наши беды, радости и сны,
Как в стекле, отражены и схожи –
Так порой осенний день погожий
Вдруг пахнёт дыханием весны.

По утрам, пока ты примешь душ,
Я тебя на кухне дожидаюсь
И уже ничуть не сомневаюсь,
В том, что есть переселенье душ.

1995


Битва на Калке

Строй перистых кустов,
Как конница Батыя,
Под ветром наклонясь,
Свирепо рвётся в бой.
Для бегства нет мостов,
И все твои святые
Не смогут, старый князь,
Соперничать с судьбой.

Знавал ты мёд побед
И уксус поражений,
Пиров лихой разгул
И дурноту любви.
Отсрочки больше нет –
Дружина ждёт решений,
И маки на лугу,
Как воины в крови.

Ослабь узду коню,
Оскаль в улыбке зубы,
Да будут крепок ум
И горделива стать.
Последнюю жменю
Всего, что в жизни любим,
Из перемётных сум
Поторопись достать.

Трать щедрою рукой
И серебро, и злато,
И чаши на пиру
Да будут не пусты.
А после – лишь покой,
И конницей крылатой
Трепещут на ветру
Зелёные кусты.

2002


Юг и Север

Там, где зелёная волна,
Притворной ярости полна,
Впадая в раж,
Песок и камешки со дна
Вздымает и швыряет на
Горячий пляж
И, пены размотавши ком,
Гирлянды нижет –
А после ласковым щенком
Мне ноги лижет,

Где синеву нагих небес
Не омрачает тёмный лес –
В дремотной лени
Прозрачен дальний горизонт,
И на песок бросает зонт
Цветные тени –

На этих дивных берегах
Не жить мне. С тяжестью в ногах
Вернусь на Север,
Где воздух сыростью пропах,
Где колокольчики в лугах
И белый клевер,

Где ночь с морозцем молодым,
А утро с инеем седым,
Где злая вьюга,
Взметнувшись ветром ледяным,
Погонит клочковатый дым
К югу.

2004


Тексты присланы автором